Berlin - Norma & La forza del destino - 2027

Une saison céleste : Bellini , Verdi  et la magie de Berlin

Le destin a enfin parlé. L’annonce de la nouvelle saison de la Staatsoper Unter den Linden à Berlin ressemble à une rare conjonction d’étoiles. Voir apparaître dans la programmation les noms de Lise Davidsen et de Saioa Hernández provoque une véritable émotion : deux voix fabuleuses qui brillent aujourd’hui parmi les grandes constellations lyriques du XXIᵉ siècle.

Après son triomphe monumental au Metropolitan Opera de New York, où elle a incarné Leonora avec une intensité bouleversante, Lise Davidsen apportera désormais ce rôle redoutable au cœur de l’Europe. Imaginer que cette voix immense, lumineuse et souveraine résonnera dans l’architecture historique de Berlin, dans La forza del destino — mon opéra préféré — est une nouvelle presque irréelle.

Et comme si cela ne suffisait pas, la saison nous offre un second miracle : Saioa Hernández endossera le rôle mythique de Norma. Il y a quelque chose de profondément magique dans le fait que ces deux artistes interprètent précisément mes deux opéras les plus chers. Depuis l’annonce de cette programmation, je me surprends à compter les mois, presque les jours, dans l’impatience du moment où je pourrai voyager à Berlin pour vivre ces soirées qui promettent déjà d’être inoubliables.

Car certaines œuvres ne se contentent pas de survivre au temps. Elles deviennent des univers entiers.

Verdi et la naissance d’un destin

La forza del destino n’est pas seulement un opéra : c’est une cathédrale musicale. Une œuvre immense, habitée par la fatalité, la passion, la culpabilité et la quête impossible de rédemption.

Et pourtant, cette œuvre extraordinaire faillit ne jamais voir le jour.

À la fin des années 1850, Giuseppe Verdi était déjà un compositeur triomphant. Rigoletto, Il trovatore, La traviata avaient conquis l’Europe. Mais le maître italien était fatigué. Après Un ballo in maschera, il envisageait sérieusement d’abandonner l’opéra pour se retirer dans sa propriété de Sant’Agata, loin des intrigues théâtrales et des exigences du monde musical.

C’est alors qu’arriva une invitation prestigieuse : le Théâtre impérial de Saint-Pétersbourg lui commandait un nouvel opéra.

Verdi hésita longuement.

Heureusement pour l’histoire de la musique, une personne sut trouver les mots pour raviver la flamme créatrice du compositeur : sa femme, Giuseppina Strepponi.

Ancienne soprano brillante, Strepponi possédait une intelligence musicale exceptionnelle et comprenait profondément l’âme artistique de Verdi. Avec patience, affection et une détermination douce mais ferme, elle réussit à le convaincre d’accepter la commande.

Sans elle, peut-être n’aurions-nous jamais eu La forza del destino. Et peut-être même pas les chefs-d’œuvre ultérieurs comme Aida, Otello ou Falstaff.

On dit souvent que derrière un grand homme se trouve une grande femme. Dans le cas de Verdi, cette phrase prend un sens presque historique.

Une œuvre d’une richesse inépuisable

Créée en 1862 à Saint-Pétersbourg, puis révisée quelques années plus tard, La forza del destino est l’une des partitions les plus ambitieuses de Verdi.

L’orchestration y atteint une puissance et une couleur extraordinaires. Dès l’ouverture — l’une des plus célèbres du répertoire — le motif du destin frappe comme une force implacable.

La musique alterne entre scènes monumentales et moments d’une spiritualité intime : chœurs de soldats, processions religieuses, scènes populaires, duos de vengeance et prières suspendues dans le silence.

Les trois duos entre le ténor Don Alvaro et le baryton Don Carlo figurent parmi les confrontations les plus électrisantes jamais écrites pour la scène lyrique. Ce sont de véritables duels psychologiques et musicaux, chargés de rage, d’honneur et de fatalité.

Mais au centre de cette tempête dramatique se tient Leonora.

Leonora et la lumière de la voix

Le rôle de Leonora est l’un des sommets du répertoire de soprano dramatique. Il exige à la fois puissance, lyrisme, profondeur spirituelle et une capacité d’incarnation presque théâtrale.

Ses grandes scènes — ses prières, ses élans de désespoir, sa quête de paix — comptent parmi les pages les plus sublimes écrites par Verdi.

Et puis il y a ce moment unique : « La Vergine degli Angeli ».

Dans cette scène, la soprano chante entourée d’un chœur masculin de moines. L’effet sonore est presque mystique : la voix féminine s’élève au-dessus des voix graves comme une prière venue d’un autre monde.

C’est l’un de ces instants suspendus où l’opéra semble toucher quelque chose de spirituel.

Imaginer ce moment chanté par Lise Davidsen dans la salle de la Staatsoper Unter den Linden donne déjà des frissons.

Une voix pour notre époque

Lise Davidsen s’est imposée en quelques années comme l’une des voix les plus extraordinaires de notre temps. Sa projection impressionnante, la pureté de son timbre et la noblesse de son phrasé rappellent parfois les grandes sopranos du passé, tout en possédant une personnalité artistique profondément moderne.

Lorsqu’elle incarne un personnage, il ne s’agit pas seulement de chant : c’est une véritable incarnation dramatique.

Dans Leonora, cette combinaison de puissance vocale et d’intensité émotionnelle peut atteindre des sommets rares.

Beaucoup de spectateurs décrivent ses performances comme des expériences presque irréelles — ces moments où l’on sent que quelque chose d’exceptionnel se produit sur scène.

Bellini et l’éternité du bel canto

Et comme si Verdi ne suffisait pas à faire battre le cœur des mélomanes, la saison berlinoise nous offre également un autre miracle : Norma de Bellini avec Saioa Hernández.

Norma est l’un des rôles les plus mythiques de toute l’histoire de l’opéra. Depuis Maria Callas, chaque interprétation majeure de ce rôle devient un événement.

La musique de Bellini exige une ligne vocale d’une pureté absolue, une capacité à suspendre le temps dans les longues phrases du bel canto, et une intensité dramatique presque tragique.

Avec Saioa Hernández, la prêtresse gauloise retrouvera toute sa grandeur et son feu intérieur.

L’impatience du voyage

Ainsi se dessine une saison presque irréelle : Verdi et Bellini, Leonora et Norma, Davidsen et Hernández, réunis dans l’un des théâtres les plus prestigieux d’Europe.

Pour un passionné d’opéra, c’est une invitation irrésistible.

Déjà l’imagination voyage : les rues de Berlin, la façade illuminée de la Staatsoper, l’orchestre qui accorde ses instruments, le silence qui tombe dans la salle juste avant que la musique ne commence.

Et puis ce moment unique où la voix humaine — fragile et pourtant infiniment puissante — s’élève au-dessus de l’orchestre et remplit l’espace.

Ces instants sont rares.

Mais ce sont eux qui nous rappellent pourquoi l’opéra existe encore aujourd’hui.

Et pourquoi, lorsque le destin, Verdi et de grandes voix se rencontrent sur une même scène, on a simplement envie d’être là.

Moscow - Raymonda - Eva Sergeenkova - Bolshoi Ballet - 11 Mar 2026

Raymonda: From Imperial Splendour to the Modern Bolshoi Stage

Few works in the classical ballet repertoire embody the grandeur of the late Imperial Russian tradition as completely as Raymonda. Conceived during the final flourishing of the great St. Petersburg ballet school, the work represents the culmination of nineteenth-century classical choreography and musical sophistication. Created by the legendary choreographer Marius Petipa and set to the richly symphonic score of Alexander Glazunov, Raymonda stands today as one of the last monumental achievements of the classical era before the dramatic transformations that ballet would undergo in the twentieth century.

The ballet premiered on 19 January 1898 at the Imperial Mariinsky Theatre in St. Petersburg. By that time, Petipa had already spent decades shaping the aesthetic identity of Russian ballet. Works such as The Sleeping Beauty, Don Quixote, and La Bayadère had established him as the unrivalled architect of classical form. Yet Raymonda was something special even within that extraordinary legacy. It combined the refined academic purity of the French classical tradition with the exotic colour and theatrical spectacle that had become hallmarks of the Imperial stage.

Glazunov’s score was crucial to the ballet’s success. Unlike many ballet compositions of the nineteenth century, which were often written quickly to accompany choreography, Glazunov approached the project with the seriousness of a symphonist. The music of Raymonda possesses a structural coherence and melodic richness that elevate the work far beyond decorative accompaniment. From the noble lyricism of the adagio passages to the fiery character dances of the second act, the score provides a vivid musical architecture for Petipa’s choreography.

The story unfolds in medieval Provence during the time of the Crusades. Raymonda, a noble young woman, awaits the return of her fiancé, the crusader knight Jean de Brienne. In his absence she is pursued by the powerful Saracen leader Abderakhman, whose passion and authority threaten to disrupt the ordered world of the court. Dreams, visions, and courtly celebrations weave through the narrative until the final confrontation restores harmony and culminates in the celebrated Grand Pas Classique of the third act—a dazzling display of classical technique that has become one of the defining sequences of the entire ballet repertoire.

From its earliest performances, Raymonda was recognized as both a technical summit and an artistic statement. The title role demands extraordinary musical sensitivity, unwavering balance, and an aristocratic clarity of line. Petipa filled the ballet with intricate variations, demanding adagios, and brilliant allegro passages that test every aspect of a ballerina’s artistry. The role became a touchstone for generations of dancers who wished to demonstrate both their technical mastery and their stylistic refinement.

While the ballet was born in St. Petersburg, it soon found a second home in Moscow. The Bolshoi Theatre embraced the work as part of its core classical heritage, and over the decades it became one of the stages on which the unique personality of the Bolshoi style could fully unfold. If the Mariinsky tradition emphasized crystalline purity and lyrical elegance, the Bolshoi added dramatic amplitude, heroic scale, and a particular sense of theatrical grandeur.

Among the many interpreters who shaped the Moscow tradition, Natalia Bessmertnova remains one of the most revered Raymondas in the theatre’s history. A ballerina of exceptional lyricism and spiritual depth, Bessmertnova brought to the role an ethereal quality that seemed almost otherworldly. Her lines were elongated and fluid, her balances serene, and her presence suffused with poetic nobility. In her interpretation, Raymonda was not merely a noble heroine but a luminous figure of dreamlike refinement. Audiences and critics alike spoke of the sense of weightlessness she created, as though the choreography itself were suspended in air.

Bessmertnova’s performances also helped define the Bolshoi interpretation of the ballet for an entire generation. She combined the academy’s rigorous classical discipline with an emotional expressiveness that felt profoundly Russian. The role became, through her artistry, both a technical triumph and a deeply human portrait of dignity and inner strength.

Today, the Bolshoi continues to renew this tradition with new generations of artists. Among the most striking recent interpretations is that of Eva Sergeenkova, whose portrayal of Raymonda has drawn attention for its remarkable fusion of youthful freshness and mature technical command. Sergeenkova dances with a clarity of line that reflects the finest traditions of the Bolshoi school. Her arabesques unfold with sculptural precision, her balances seem suspended in time, and her footwork carries a crystalline articulation that gives Petipa’s choreography renewed brilliance.

Yet technique alone does not define her interpretation. Sergeenkova brings to Raymonda a compelling dramatic intelligence. In the scenes with Jean de Brienne her dancing radiates harmony and trust, the classical adagio unfolding as a dialogue of mutual nobility. But it is in her encounters with Abderakhman that her dramatic instincts become particularly vivid. Maintaining an almost icy aristocratic composure, she rejects his advances with gestures of unmistakable clarity. The precision of her movement becomes a form of resistance—an embodiment of dignity that transforms choreography into character.

The role of Abderakhman, danced by Artemy Belyakov, provides a powerful dramatic counterweight to Raymonda’s classical serenity. Belyakov, widely admired for his portrayals of heroic and noble figures, approaches the Saracen leader with striking theatrical boldness. Rather than presenting the character as a simple villain, he imbues Abderakhman with charisma, sensuality, and dangerous allure. His stage presence radiates physical authority, and his dancing carries a dynamic energy that electrifies the second act’s character dances.

Particularly memorable are his airborne turns and explosive jumps, including the character-style saut de basque performed with a dramatically inclined torso. In these moments Belyakov appears almost horizontal in flight, slicing through the air with astonishing control before landing with feline precision. The movement possesses both athletic power and theatrical intensity, creating the impression of a warrior whose strength cannot easily be contained. The swirling lines of his costume only amplify the effect, turning each leap into a vortex of motion.

Opposite these two figures stands the noble crusader Jean de Brienne, here interpreted by Denis Zakharov. His debut in the role has been widely praised for its combination of technical brilliance and knightly presence. Zakharov’s jumps are expansive and buoyant, his turns executed with impeccable clarity, and his stage bearing evokes the chivalric ideal that the character represents. Where Belyakov’s Abderakhman burns with passionate intensity, Zakharov’s Jean de Brienne embodies honour, courage, and luminous classical form.

Together, these three artists create a compelling dramatic triangle. Sergeenkova’s poised Raymonda becomes the still centre around which two powerful masculine energies revolve: the noble hero and the seductive outsider. The contrast between Belyakov’s volcanic presence and Zakharov’s radiant nobility heightens the dramatic tension of the ballet, allowing Sergeenkova’s interpretation to reveal both vulnerability and strength.

When she arrives at the Grand Pas Classique of the final act, Sergeenkova demonstrates the full scope of her artistry. Navigating the intricate formations of the celebrated quintet with effortless assurance, she commands the stage with a calm authority that belies her youth. Each variation unfolds with musical intelligence, each balance with serene confidence. It is precisely in these moments that one senses the continuation of a long lineage—from the Imperial stage of Petipa’s era to the great Bolshoi interpreters of the twentieth century.

Thus Raymonda continues to live not merely as a historical monument but as a living masterpiece. From its glittering premiere in St. Petersburg in 1898 to its present splendour on the Moscow stage, the ballet remains a testament to the enduring power of classical form. With artists such as Eva Sergeenkova, Artemy Belyakov, and Denis Zakharov bringing new life to its choreography, the work proves once again that the great traditions of ballet are not relics of the past, but luminous traditions continually reborn on stage.

**Раймонда: от императорского великолепия до современной сцены Большого театра**

Немногие произведения в репертуаре классического балета так полно воплощают величие поздней императорской русской традиции, как «Раймонда». Задуманная в период расцвета великой петербургской балетной школы, эта работа представляет собой кульминацию классической хореографии и музыкальной утонченности XIX века. Созданная легендарным хореографом Мариусом Петипа и поставленная на богатую симфоническую музыку Александра Глазунова, «Раймонда» сегодня является одним из последних монументальных достижений классической эпохи перед драматическими преобразованиями, которые балет претерпит в XX веке.

Премьера балета состоялась 19 января 1898 года в Императорском Мариинском театре в Санкт-Петербурге. К тому времени Петипа уже десятилетиями формировал эстетическую идентичность русского балета. Такие произведения, как «Спящая красавица», «Дон Кихот» и «Баядера», утвердили его как непревзойденного архитектора классической формы. Однако «Раймонда» была чем-то особенным даже в рамках этого выдающегося наследия. Она сочетала в себе утонченную академическую чистоту французской классической традиции с экзотической красочностью и театральным зрелищем, ставшими отличительными чертами императорской сцены.

Музыка Глазунова имела решающее значение для успеха балета. В отличие от многих балетных композиций XIX века, которые часто писались наспех для сопровождения хореографии, Глазунов подошел к проекту с серьезностью симфониста. Музыка «Раймонды» обладает структурной целостностью и мелодическим богатством, которые поднимают произведение далеко за рамки простого декоративного сопровождения. От благородного лиризма пассажей адажио до пламенных характерных танцев второго акта, партитура обеспечивает яркую музыкальную архитектуру для хореографии Петипа.

Действие разворачивается в средневековом Провансе во времена крестовых походов. Раймонда, знатная молодая женщина, ожидает возвращения своего жениха, рыцаря-крестоносца Жана де Бриенна. В его отсутствие её преследует могущественный сарацинский вождь Абдерахман, чья страсть и власть угрожают нарушить упорядоченный мир двора. Сны, видения и придворные торжества переплетаются в повествовании, пока финальная конфронтация не восстанавливает гармонию и не достигает кульминации в знаменитом Grand Pas Classique третьего акта — ослепительном проявлении классической техники, ставшем одним из определяющих эпизодов всего балетного репертуара.

С самых первых постановок «Раймонда» была признана как техническим шедевром, так и художественным высказыванием. Заглавная роль требует необычайной музыкальной чуткости, непоколебимого равновесия и аристократической ясности линий. Петипа наполнила балет сложными вариациями, требовательными адажио и блестящими пассажами аллегро, которые проверяют все аспекты мастерства балерины. Эта роль стала эталоном для поколений танцовщиц, желавших продемонстрировать как своё техническое мастерство, так и стилистическую утонченность.

Хотя балет зародился в Санкт-Петербурге, вскоре он обрёл второй дом в Москве. Большой театр принял это произведение как часть своего основного классического наследия, и на протяжении десятилетий он стал одной из сцен, на которой уникальная индивидуальность стиля Большого театра могла полностью раскрыться. Если мариинская традиция подчеркивала кристальную чистоту и лирическую элегантность, то Большой театр добавил драматическую амплитуду, героический масштаб и особое ощущение театрального величия.

Среди многих исполнительниц, сформировавших московскую традицию, Наталья Бессмертнова остаётся одной из самых почитаемых Раймонд в истории театра. Балерина исключительной лиричности и духовной глубины, Бессмертнова привнесла в эту роль неземное, почти потустороннее качество. Ее линии были вытянутыми и плавными, равновесие — безмятежным, а ее присутствие — наполнено поэтическим благородством. В ее интерпретации Раймонда была не просто благородной героиней, а сияющей фигурой, излучающей сказочную утонченность. И зрители, и критики говорили об ощущении невесомости, которое она создавала, словно сама хореография парила в воздухе.

Выступления Бессмертновой также помогли сформировать интерпретацию балета Большим театром для целого поколения. Она сочетала строгую классическую дисциплину академии с эмоциональной выразительностью, которая ощущалась глубоко русской. Благодаря ее мастерству эта роль стала одновременно техническим триумфом и глубоко человечным портретом достоинства и внутренней силы.

Сегодня Большой театр продолжает возрождать эту традицию, привлекая новые поколения артистов. Среди наиболее ярких недавних интерпретаций — исполнение Евы Сергеенковой роли Раймонды, которая привлекла внимание замечательным сочетанием юношеской свежести и зрелого технического мастерства. Сергеенкова танцует с ясностью линий, отражающей лучшие традиции Большой школы. Ее арабески разворачиваются со скульптурной точностью, ее балансы словно застыли во времени, а работа ног отличается кристальной артикуляцией, которая придает хореографии Петипа новое сияние.

Однако одной техники недостаточно для определения ее интерпретации. Сергеенкова привносит в «Раймонду» убедительную драматическую глубину. В сценах с Жаном де Бриенном ее танец излучает гармонию и доверие, классическое адажио разворачивается как диалог взаимного благородства. Но именно в ее встречах с Абдерахманом ее драматические инстинкты становятся особенно яркими. Сохраняя почти ледяное аристократическое спокойствие, она отвергает его ухаживания жестами, отличающимися несомненной ясностью. Точность её движений становится формой сопротивления — воплощением достоинства, превращающим хореографию в образ.

Роль Абдерахмана, исполненная Артемием Беляковым, представляет собой мощный драматический противовес классической безмятежности Раймонды. Беляков, широко известный своими интерпретациями героических и благородных фигур, подходит к сарацинскому вождю с поразительной театральной смелостью. Вместо того чтобы представить персонажа как простого злодея, он наделяет Абдерахмана харизмой, чувственностью и опасным обаянием. Его сценическое присутствие излучает физическую власть, а его танец обладает динамичной энергией, которая электризует характерные танцы второго акта.

Особенно запоминаются его воздушные повороты и взрывные прыжки, включая характерный саут-де-баск, исполняемый с драматически наклоненным торсом. В эти моменты Беляков кажется почти горизонтально летящим, рассекая воздух с поразительной точностью, прежде чем приземлиться с кошачьей аккуратностью. Движения сочетают в себе атлетическую мощь и театральную интенсивность, создавая впечатление воина, чью силу трудно сдержать. Вихревые линии его костюма только усиливают эффект, превращая каждый прыжок в вихрь движения.

Напротив этих двух фигур стоит благородный крестоносец Жан де Бриенн, которого здесь исполняет Денис Захаров. Его дебют в этой роли получил широкое признание за сочетание технического мастерства и рыцарского присутствия. Прыжки Захарова размашистые и жизнерадостные, его повороты выполнены с безупречной четкостью, а его сценическая манера вызывает в памяти рыцарский идеал, который олицетворяет этот персонаж. Если Абдерахман в исполнении Белякова пылает страстной интенсивностью, то Жан де Бриенн в исполнении Захарова воплощает честь, мужество и сияющую классическую форму.

Вместе эти три артиста создают захватывающий драматический треугольник. Сдержанная Раймонда в исполнении Сергеевковой становится неподвижным центром, вокруг которого вращаются две мощные мужские энергии: благородный герой и соблазнительная чужестранка. Контраст между вулканической энергией Белякова и сияющим благородством Захарова усиливает драматическое напряжение балета, позволяя интерпретации Сергеевковой раскрыть как уязвимость, так и силу.

Приступая к Гран-па-классику в заключительном акте, Сергеевкова демонстрирует весь масштаб своего мастерства. С лёгкостью и уверенностью исполняя сложные построения знаменитого квинтета, она уверенно держится на сцене, демонстрируя спокойствие и авторитет, не соответствующие её молодости. Каждая вариация разворачивается с музыкальной глубиной, каждое равновесие – с безмятежной уверенностью. Именно в эти моменты ощущается продолжение долгой линии – от императорской сцены эпохи Петипа до великих интерпретаторов Большого театра XX века.

Таким образом, Раймонда продолжает жить не просто как исторический памятник, но как живой шедевр. С момента своей блистательной премьеры в Санкт-Петербурге в 1898 году до нынешнего великолепия на московской сцене балет остается свидетельством непреходящей силы классической формы. Благодаря таким артистам, как Ева Сергеенкова, Артемий Беляков и Денис Захаров, вдохнувшим новую жизнь в его хореографию, произведение еще раз доказывает, что великие традиции балета — это не пережитки прошлого, а сияющие традиции, постоянно возрождающиеся на сцене.

Chicago - Madama Butterfly - 14 March 2026

Tomorrow, Saturday, March 14th, will be a big day in Chicago. The whole city will be heading to the river, and in the evening, some will be attending the premiere of Puccini's most acclaimed opera, Madama Butterfly. Tomorrow is one of those days when Chicago is the city to be in.

On March 14, Chicago will live a day that feels almost theatrical in itself—an extraordinary convergence of celebration, history, and art. It is one of those rare moments when a city seems to perform its own grand opera, moving from exuberant public spectacle in the morning to refined lyrical tragedy by night.

At dawn, the city awakens to one of its most famous and surreal traditions: the transformation of the Chicago River into a brilliant emerald ribbon for Saint Patrick's Day. Since 1962, this ritual has astonished residents and visitors alike. At precisely ten in the morning, boats release a special vegetable-based dye that slowly turns the water into an almost luminous green.

Within minutes, the river flowing through the heart of the city becomes a shimmering symbol of Irish heritage and Chicago’s irrepressible spirit. Crowds gather along the bridges—particularly those of Michigan Avenue and Columbus Drive—to watch the water change color under the bright March sky. Bagpipes echo between the towers of glass and steel. Thousands of people dressed in green line the streets. The air is festive, electric, almost carnivalesque.

For a few hours, Chicago belongs entirely to celebration.

Yet the magic of this particular Saturday lies in what happens after the cheers fade and evening descends.

As twilight settles over the skyline and the lights of the skyscrapers begin to glow, the city prepares for a very different kind of spectacle—one rooted not in public festivity but in the timeless power of music and drama.

Just a short distance from the emerald river stands the majestic Civic Opera House, home of the world-renowned Lyric Opera of Chicago. On this same evening, its stage will host the premiere of one of the most emotionally powerful operas ever written: Madama Butterfly by Giacomo Puccini.

Few works are as deeply connected to the history of Chicago’s operatic life.

In November 1955, the legendary soprano Maria Callas performed the role of Cio-Cio-San here—her only staged performances of the role anywhere in the world. Those unforgettable nights linked Chicago forever with Callas’s Butterfly, creating one of the most singular legends in the history of opera.

Nearly seven decades later, that legacy resonates again.

On the evening of March 14, a new Butterfly will step onto that same stage: the celebrated South Korean soprano Karah Son, widely admired for the luminous beauty and emotional depth of her interpretation of Puccini’s tragic heroine.

For opera lovers, the symbolism of the moment is irresistible. The same city that once witnessed the only live Butterfly of Maria Callas now welcomes a new generation to inhabit the role.

And all of it unfolds on the very same day the river turns green.

The contrast could hardly be more striking.

In the morning: the joyful roar of crowds, Celtic music drifting through the streets, the surreal glow of emerald water reflecting the daylight.

At night: the hushed anticipation inside the opera house, the elegance of evening gowns and dark suits, and the first delicate notes of Puccini’s orchestra rising from the pit.

From exuberant festival to sublime tragedy.

From the exuberance of Irish celebration to the delicate world of Japanese drama imagined by an Italian composer.

Few cities could contain such extremes in a single day. Chicago not only contains them—it celebrates them.

And for visitors who have traveled to the city for the premiere, the experience becomes something unforgettable. Imagine leaving the opera house after the final heartbreaking scene of Butterfly, stepping out into the cool night air, and seeing the river still glowing faintly green beneath the reflections of the skyline. The festive color of the morning lingering quietly beneath the lights of the night.

It is a moment that feels almost cinematic.

March 14 will therefore be more than just another Saturday in Chicago. It will be a day when tradition, history, and art meet along the same riverbank.

A day when the city celebrates with laughter beneath emerald waters—

and later weeps with Puccini beneath the chandeliers of the opera house.

For lovers of opera and travelers drawn by the magic of great cities, it promises to be nothing less than unforgettable

Chicago holds a unique and almost mythic place in the history of opera because of one extraordinary event: the only time the legendary soprano Maria Callas ever performed the role of Cio-Cio-San on stage in Madama Butterfly by Giacomo Puccini.

In November 1955, at the historic Lyric Opera House, home of the Lyric Opera of Chicago, Callas stepped onto the stage as the tragic young Japanese heroine. What unfolded over three performances—November 11, 14, and 17—would become one of the most legendary and singular episodes in the entire history of operatic performance.

The premiere on November 11, 1955 was, even at the time, a major artistic event. Yet no one in the audience could possibly have known that they were witnessing something that would never happen again. Those three evenings in Chicago would remain the only staged performances in which Callas ever embodied Butterfly before a live audience.

The role of Cio-Cio-San presents a formidable artistic challenge. It requires a soprano capable of portraying a character who evolves from the fragile innocence of a fifteen-year-old girl to the overwhelming emotional and dramatic intensity of a betrayed woman and mother. Vocally, the part moves from lyrical delicacy to explosive dramatic power, demanding extraordinary control, stamina, and emotional depth.

Few singers possessed the technique and dramatic intelligence necessary to meet such demands. Callas did. Her voice, with its unique combination of fragility, fire, and expressive intensity, allowed her to shape the character with an almost theatrical realism. Critics of the time spoke of her ability not merely to sing the role but to live it, fusing voice and gesture into a single dramatic expression.

Yet Callas herself remained hesitant about the role. She believed the tessitura could be dangerously exhausting for the voice over time. She also felt physically mismatched with the traditional image of the petite, adolescent geisha. Tall, commanding, and intensely dramatic in presence, she worried that she might not visually embody the character as Puccini imagined her.

Such doubts were typical of Callas’s legendary perfectionism. Even though her studio recording of the opera—conducted by Herbert von Karajan—would later become one of the most celebrated interpretations ever made, she chose not to add Butterfly permanently to her stage repertoire.

Thus Chicago became the only city in the world where audiences saw Callas perform Cio-Cio-San live.

Her connection with the Lyric Opera was also deeply personal. The company’s founder, Carol Fox, offered Callas an artistic environment that allowed greater freedom than she had elsewhere in the United States. At the time, the powerful manager of the Metropolitan Opera, Rudolf Bing, maintained a notoriously rigid system that clashed with Callas’s demands for rehearsal time, repertoire choices, and artistic control.

In Chicago, however, she found collaborators she trusted. The performances were conducted by the Italian maestro Nicola Rescigno, a close artistic ally who understood her musical instincts and dramatic vision. That trust allowed Callas to take the risk of performing a role she approached with both fascination and caution.

The result was unforgettable. Contemporary reviews described an interpretation of extraordinary emotional force—one that transformed Puccini’s heroine into a living, breathing woman torn between hope and despair. The final scene, in particular, was remembered for its devastating intensity.

Because no audio recording of those performances survives, the legend of Callas’s Butterfly in Chicago has long lived mainly in the memories of those who were present and in written accounts. The recent discovery of rare amateur Super-8 film footage from the performances has therefore become an invaluable historical treasure, offering the first visual glimpse of that singular moment in operatic history.

For this reason, Chicago will forever occupy a special place in the legacy of Maria Callas. It was here, and only here, that she allowed the world to see her Butterfly.

Nearly seventy years later, that same stage prepares once again to welcome Cio-Cio-San. In just hours, the curtain will rise on a new production at the Lyric Opera of Chicago, directed by Matthew Ozawa and conducted by Domingo Hindoyan.

The title role will be sung by the celebrated South Korean soprano Karah Son, widely regarded today as one of the finest interpreters of Puccini’s tragic heroine. Her voice—renowned for its luminous lyric beauty and dramatic power—has captivated audiences around the world in this demanding role.

For the opera lovers of Chicago, the anticipation is palpable. When the curtain rises, the audience will not only witness a new interpretation of Puccini’s masterpiece—they will also feel the presence of history.

Because on this very stage, in November 1955, Maria Callas once stood as Butterfly.

And from that moment on, Chicago became forever linked to one of the most extraordinary legends in the history of opera.

Le 14 mars, Chicago vivra l’une de ces journées rares où l’histoire, la tradition populaire et l’art lyrique semblent se rejoindre dans un même souffle. Du matin jusqu’à la nuit, la ville offrira une expérience presque irréelle, un véritable voyage émotionnel qui commencera au bord du fleuve et se terminera sous les lustres d’un des plus grands théâtres d’opéra du monde.

Tout commence le matin, lorsque les eaux du Chicago River se transforment en un ruban d’un vert éclatant pour célébrer Saint Patrick's Day. Cette tradition, née en 1962, est devenue l’un des symboles les plus spectaculaires de la ville. À dix heures précises, des bateaux déversent dans l’eau une poudre végétale qui, en quelques minutes, colore le fleuve d’un vert émeraude presque magique.

Des milliers de personnes se rassemblent alors sur les ponts et le long des quais pour assister à ce moment unique. Les cornemuses résonnent entre les gratte-ciel, les drapeaux irlandais flottent au vent, et la lumière de mars se reflète sur l’eau verte avec une intensité presque irréelle. Pendant quelques heures, Chicago appartient à la fête.

Mais ce qui rend cette journée véritablement extraordinaire, c’est ce qui attend la ville lorsque la nuit tombe.

Car ce même soir, à quelques pas du fleuve devenu émeraude, le rideau se lèvera sur l’une des œuvres les plus bouleversantes du répertoire lyrique : Madama Butterfly de Giacomo Puccini, présentée par la prestigieuse Lyric Opera of Chicago dans le majestueux Civic Opera House.

Cette œuvre possède ici une résonance particulière, presque mythique.

Car Chicago est à jamais liée à l’histoire de Butterfly grâce à une figure légendaire : Maria Callas. En novembre 1955, la grande diva interpréta Cio-Cio-San sur cette scène lors de trois représentations historiques. Ce furent les seules fois de toute sa carrière où Callas incarna Butterfly sur scène. Nulle autre ville au monde ne put voir la soprano dans ce rôle.

Ces soirées de 1955 sont entrées dans la légende de l’opéra. On raconte qu’elle y révéla toute la profondeur psychologique du personnage : l’innocence de la jeune geisha, l’amour absolu, l’attente, puis la tragédie. Depuis ce moment, Chicago occupe une place unique dans la mémoire de l’opéra : celle de la ville où la Butterfly de Callas a réellement vécu.

Près de soixante-dix ans plus tard, cette histoire continue.

Le 14 mars, une nouvelle Butterfly apparaîtra sur cette même scène : la soprano sud-coréenne Karah Son, aujourd’hui considérée comme l’une des grandes interprètes du rôle. Sa voix lumineuse et son intensité dramatique promettent une incarnation profondément émouvante de Cio-Cio-San.

À ses côtés, le ténor américain Evan LeRoy Johnson incarnera le lieutenant Pinkerton, tandis que la mezzo-soprano japonaise Nozomi Kato donnera vie à la fidèle Suzuki.

Le baryton Zachary Nelson interprétera le consul Sharpless, personnage de conscience et de compassion dans le drame. Le rôle de l’entremetteur Goro sera chanté par Rodell Rosel, tandis que le redoutable Bonze sera incarné par Jongwon Han.

Le prince Yamadori sera interprété par Sihao Hu, et Alexis Peart apparaîtra dans le rôle de Kate Pinkerton, figure silencieuse mais essentielle du drame. Les rôles du Commissaire impérial et du Registraire seront tenus respectivement par Christopher Humbert Jr. et Sankara Harouna.

La famille de Butterfly sera représentée par Kimberly McCord (la cousine), Yvette Smith (la mère), Jared V. Esguerra (l’oncle) et Emily Price (la tante).

La direction musicale de cette production sera assurée par le chef vénézuélien Domingo Hindoyan, dont la sensibilité puccinienne promet de faire briller toute la richesse orchestrale de la partition. La mise en scène est signée Matthew Ozawa, qui propose une vision profondément respectueuse et culturellement attentive de l’œuvre.

Le chœur de la compagnie est préparé par Michael Black. Les décors sont conçus par dots, les costumes par Maiko Matsushima et les lumières par Yuki Nakase Link, réunissant ainsi une équipe artistique internationale.

Ainsi, en l’espace de quelques heures, Chicago offrira deux visages de son identité.

Le matin : la joie populaire, les foules en vert, le fleuve transformé en émeraude sous le soleil de mars.

Le soir : l’élégance du grand opéra, les tenues de gala, et la musique poignante de Puccini résonnant dans la salle Art déco du Civic Opera House.

Entre ces deux moments, la ville devient elle-même une scène. Une scène où se rencontrent la tradition irlandaise, la mémoire de Maria Callas et la renaissance éternelle de l’art lyrique.

Pour les habitants de Chicago comme pour les mélomanes venus du monde entier, ce 14 mars promet d’être bien plus qu’un simple samedi.

Ce sera une journée où la ville vibrera d’une double magie :

celle d’un fleuve devenu vert…

et celle d’une Butterfly qui reprend son envol sur la scène où la légende de Callas est née.