There are evenings in the life of the theatre when time itself seems to fold, when past and present stand side by side beneath the glow of the chandelier, and history breathes again through living voices. Tonight, in the radiant modern hall of the Mariinsky Theatre, such a moment arrives. In St Petersburg—a city whose destiny has always been intertwined with grandeur, tragedy, and artistic immortality—the curtain rises once more on one of the supreme monuments of nineteenth-century lyric art: the vast and visionary masterpiece of Giacomo Meyerbeer.
When Les Huguenots first appeared before the world in Paris in 1836, at the august halls of the Paris Opéra, it was not merely a premiere—it was a revelation. Meyerbeer did not compose an opera; he constructed a universe. He fused history and human passion, private love and public catastrophe, into a monumental fresco of sound. The Wars of Religion, with their terrible climax in the St Bartholomew’s Day massacre, became in his hands not only a political tragedy, but an eternal meditation on faith, intolerance, courage, and sacrifice. The music breathes with astonishing vitality: intimate confessions blossom into vast choral cathedrals; delicate lyricism gives way to terrifying orchestral thunder; love itself stands fragile and luminous against the advancing shadow of violence.
To witness this opera in St Petersburg is especially meaningful. This city, built on water and vision, has long been a sanctuary for great art and great risk. Here, audiences have always understood the scale of Meyerbeer’s ambition. His music speaks naturally in this imperial setting, where architecture itself seems composed in symphonic proportions.
Presiding over this evening is the legendary maestro Valery Gergiev, one of the defining conductors of our era. His presence at the podium is more than a guarantee of musical excellence—it is a continuation of a living tradition. Gergiev possesses that rare ability to illuminate not only the notes, but the emotional architecture behind them. Under his direction, Meyerbeer’s immense score does not merely unfold; it lives, breathes, and burns.
Around him gathers a constellation—a galaxy of Russian voices, heirs to one of the richest vocal traditions on earth. Their artistry reminds us that opera is not an artifact, but a living flame passed from generation to generation.
And yet, as we contemplate tonight’s performance, memory inevitably turns to one immortal figure who shaped the modern legacy of this work: Joan Sutherland. Her interpretation of Marguerite de Valois remains etched in the collective consciousness of opera lovers. With her incomparable technique, her radiant tone, and her sovereign command of bel canto style, she did not merely perform the role—she defined it. Her voice, at once celestial and human, revealed the full majesty and vulnerability of Meyerbeer’s heroine. In her singing, the past seemed to speak directly to the present.
Tonight, that lineage continues.
The theatre darkens. The murmur fades. The conductor raises his hand.
In that suspended instant, we stand not only in the present, but in continuity with every performance that has come before—with Paris in 1836, with imperial St Petersburg in the nineteenth century, with every singer and listener who has ever been moved by this extraordinary creation.
Soon, the first notes will emerge from silence.
And once again, Meyerbeer’s vast and trembling world will come alive.
Il y a des soirs, dans la vie théâtrale, où le temps semble se suspendre, où passé et présent se côtoient sous la lueur du lustre, et où l'histoire reprend vie à travers les voix des acteurs. Ce soir, dans la lumineuse salle moderne du Théâtre Mariinsky, un tel moment se produit. À Saint-Pétersbourg – ville dont le destin a toujours été intimement lié à la grandeur, à la tragédie et à l'immortalité artistique – le rideau se lève à nouveau sur l'un des monuments suprêmes de l'art lyrique du XIXe siècle : le chef-d'œuvre vaste et visionnaire de Giacomo Meyerbeer.
Lorsque Les Huguenots furent présentés au monde pour la première fois à Paris en 1836, dans les salles d'Auguste de l'Opéra, ce ne fut pas simplement une première – ce fut une révélation. Meyerbeer n'a pas composé un opéra ; il a construit un univers. Il a fusionné l'histoire et la passion humaine, l'amour intime et la catastrophe publique, en une fresque sonore monumentale. Les Guerres de Religion, avec leur terrible point culminant lors du massacre de la Saint-Barthélemy, sont devenues sous sa direction non seulement une tragédie politique, mais aussi une méditation éternelle sur la foi, l'intolérance, le courage et le sacrifice. La musique vibre d'une vitalité étonnante : des confessions intimes s'épanouissent en vastes cathédrales chorales ; un lyrisme délicat cède la place à un tonnerre orchestral terrifiant ; l'amour lui-même se dresse, fragile et lumineux, face à l'ombre grandissante de la violence.
Assister à cet opéra à Saint-Pétersbourg est une expérience particulièrement marquante. Cette ville, bâtie sur l'eau et la vision, est depuis longtemps un sanctuaire pour le grand art et la prise de risques. Ici, le public a toujours saisi l'ampleur de l'ambition de Meyerbeer. Sa musique s'exprime naturellement dans ce cadre impérial, où l'architecture elle-même semble composée selon des proportions symphoniques.
Ce soir, c'est le légendaire maestro Valery Gergiev, l'un des chefs d'orchestre les plus emblématiques de notre époque, qui dirige l'orchestre. Sa présence au podium est plus qu'une garantie d'excellence musicale : elle perpétue une tradition vivante. Gergiev possède ce don rare d'illuminer non seulement les notes, mais aussi l'architecture émotionnelle qui les sous-tend. Sous sa direction, l'immense partition de Meyerbeer ne se contente pas de se déployer ; elle vit, respire et s'embrase.
Autour de lui se rassemble une constellation – une galaxie de voix russes, héritières de l'une des plus riches traditions vocales au monde. Leur art nous rappelle que l'opéra n'est pas un artefact, mais une flamme vivante transmise de génération en génération.
Et pourtant, tandis que nous contemplons la représentation de ce soir, le souvenir se tourne inévitablement vers une figure immortelle qui a façonné l'héritage moderne de cette œuvre : Joan Sutherland. Son interprétation de Marguerite de Valois reste gravée dans la mémoire collective des mélomanes. Avec sa technique incomparable, son timbre rayonnant et sa maîtrise souveraine du bel canto, elle n'a pas simplement interprété le rôle – elle l'a défini. Sa voix, à la fois céleste et humaine, a révélé toute la majesté et la vulnérabilité de l'héroïne de Meyerbeer. Dans son chant, le passé semblait parler directement au présent.
Ce soir, cette lignée se poursuit.
Le théâtre s'obscurcit. Le murmure s'estompe. Le chauffeur lève la main.
Dans cet instant suspendu, nous sommes non seulement ancrés dans le présent, mais aussi dans la continuité de toutes les représentations qui nous ont précédés : Paris en 1836, Saint-Pétersbourg impériale au XIXe siècle, chaque chanteur et chaque auditeur qui a été touché par cette création extraordinaire.
Bientôt, les premières notes émergeront du silence.
Et une fois encore, le vaste et vibrant univers de Meyerbeer s'animera.
В жизни театра бывают вечера, когда само время словно складывается воедино, когда прошлое и настоящее стоят бок о бок под сиянием люстры, и история вновь дышит живыми голосами. Сегодня вечером в сияющем современном зале Мариинского театра наступает именно такой момент. В Санкт-Петербурге — городе, чья судьба всегда была переплетена с величием, трагедией и художественным бессмертием, — занавес вновь поднимается над одним из величайших памятников лирического искусства XIX века: грандиозным и провидческим шедевром Джакомо Мейербера.
Когда «Гугеноты» впервые предстали перед миром в Париже в 1836 году, в августовских залах Парижской оперы, это была не просто премьера — это было откровение. Мейербер не сочинил оперу; я создал вселенную. Он объединил историю и человеческие страсти, личную любовь и общественную катастрофу в монументальную звуковую фреску. Религиозные войны, с их ужасающей кульминацией в Варфоломеевской ночи, в его руках стали не только политической трагедией, но и вечным размышлением о вере, нетерпимости, мужестве и самопожертвовании. Музыка дышит поразительной жизненной силой: сокровенные признания расцветают в величественные хоровые соборы; тонкий лиризм уступает место ужасающему оркестровому грому; сама любовь хрупко и сияюще противостоит надвигающейся тени насилия.
Увидеть эту оперу в Санкт-Петербурге особенно значимо. Этот город, построенный на воде и величии, долгое время был пристанищем для великого искусства и великого риска. Здесь публика всегда понимала масштаб амбиций Мейербера. Его музыка звучит естественно в этой имперской обстановке, где сама архитектура кажется сочиненной в симфонических масштабах.
Председателем этого вечера является легендарный маэстро Валерий Гергиев, один из определяющих дирижеров нашей эпохи. Его присутствие за дирижерским пультом – это не просто гарантия музыкального совершенства, это продолжение живой традиции. Гергиев обладает редкой способностью освещать не только ноты, но и эмоциональную структуру, стоящую за ними. Под его руководством грандиозная партитура Мейербера не просто разворачивается; она живет, дышит и пылает.
Вокруг него собирается созвездие – галактика русских голосов, наследников одной из богатейших вокальных традиций на земле. Их мастерство напоминает нам, что опера – это не артефакт, а живое пламя, передаваемое из поколения в поколение.
И все же, размышляя о сегодняшнем представлении, память неизбежно обращается к одной бессмертной фигуре, сформировавшей современное наследие этого произведения: Джоан Сазерленд. Ее интерпретация Маргариты де Валуа навсегда запечатлена в коллективном сознании любителей оперы. Благодаря своей несравненной технике, сияющему тембру и безупречному владению стилем бельканто, она не просто исполнила роль – она определила ее. Её голос, одновременно небесный и человеческий, раскрыл всю величественность и уязвимость героини Мейербера. В её пении прошлое, казалось, обращалось непосредственно к настоящему.
Сегодня эта преемственность продолжается.
Театр погружается во тьму. Шум затихает. Водитель поднимает руку.
В этот застывший миг мы стоим не только в настоящем, но и в преемственности со всеми предыдущими представлениями — с Парижем 1836 года, с имперским Санкт-Петербургом XIX века, со всеми певцами и слушателями, которых когда-либо трогало это необыкновенное творение.
Вскоре из тишины прозвучат первые ноты.
И снова огромный и трепетный мир Мейербера оживёт.
