Moscow - Grand Pas de Paquita - Bolshoi Ballet - Feb 2026

La récente représentation du Grand Pas Classique de Paquita au Théâtre Bolchoï fut un véritable triomphe – une soirée d'une beauté rayonnante, empreinte de noble tradition et d'une maîtrise technique suprême, qui a rappelé à tous les spectateurs pourquoi le ballet classique demeure l'une des formes d'art les plus raffinées et transcendantes de l'humanité. Ce grand pas, l'un des joyaux les plus précieux du répertoire classique, a resplendi à nouveau à Moscou, illuminant la scène et le cœur de tous ceux qui chérissent la beauté éternelle du ballet.

Pour saisir toute la portée de cette œuvre, il faut remonter à ses origines. Le ballet Paquita fut chorégraphié pour la première fois en 1846, mais c'est le grand maître Marius Petipa qui, en 1881, en a transformé à jamais l'héritage. Pour une représentation de bienfaisance en l'honneur de la célèbre prima ballerina du Ballet Impérial, Ekaterina Vazem, Petipa créa le Grand Pas Classique, l'insérant au troisième acte comme une magnifique démonstration de pureté académique. Cet ajout n'avait d'ailleurs pas pour but de faire progresser le récit. Au contraire, elle célébrait l'essence même de la danse classique : son harmonie, sa géométrie, sa structure cristalline et sa capacité à élever l'esprit humain au-delà de l'ordinaire.

La musique, composée par l'incomparable Ludwig Minkus, offrait le fondement idéal à la vision de Petipa. La partition de Minkus rayonne d'élégance, de clarté et d'une noble retenue. Le grand adagio, enrichi d'une sublime cadence de violon, crée une atmosphère de grandeur sereine, tandis que les variations pétillent de charme, de virtuosité et d'une vitalité rythmique irrésistible. Ensemble, la chorégraphie et la musique forment une union d'un équilibre parfait – l'un des mariages les plus harmonieux du mouvement et du son dans l'histoire du ballet.

Au début du XXe siècle, la légendaire Anna Pavlova s'est appropriée le Grand Pas Classique et l'a porté triomphalement à travers le monde. Pavlova, dont l'art possédait une pureté éthérée jamais égalée, a reconnu le pouvoir unique de cette œuvre. Elle l'intégra au répertoire de sa compagnie, et ce fut l'un de ses plus grands succès. Partout où elle le dansa – en Europe, en Amérique ou sur des continents lointains – il captiva instantanément le public. Ses interprétations firent en sorte que le Grand Pas Classique ne sombre jamais dans l'oubli, mais demeure à jamais vivant, à jamais adoré, à jamais vénéré.

L'histoire nous a offert des interprétations inoubliables. L'une d'elles, devenue immortelle, eut lieu en 1983 au Metropolitan Opera House de New York. Cette soirée magique, immortalisée par l'enregistrement, réunit une constellation d'artistes extraordinaires : Cynthia Gregory, dont l'autorité royale et l'éclat éblouissant caractérisèrent sa variation ; Cynthia Harvey, dont le raffinement et la grâce lyrique incarnèrent les plus nobles idéaux du style classique ; Fernando Bujones, dont l'élévation et la noblesse princière nous inspirèrent ; et Susan Jaffe, dont la technique lumineuse et la pureté expressive élevèrent la performance à un niveau presque surnaturel. Ils étaient quatre artistes au sommet de leur art, et leur interprétation demeure l'une des plus vénérées de toute l'histoire du ballet.

Aujourd'hui, ce même esprit rayonne à nouveau à Moscou. Le Théâtre Bolchoï, ce temple sacré de la danse, a une fois de plus offert un Grand Pas Classique d'une distinction exceptionnelle. La scène est devenue une toile vivante sur laquelle une génération remarquable de ballerines a peint des visions de perfection. 

Ballerines

Anna Nikulina 

Eva Sergeenkova, 

Maria Koshkaryova, 

Anastasia Smirnova,

Yaroslavna Kuprina, 

Daria Moseyeva,

Eleonora Sevenard,

Zoya Khamidullina, 

Sofia Maymula, 

Alyna Kovalyova ,  

Taisiya Konovalova, 

Elizaveta Kruteleva , 

Margarita Shrainer  ont chacune apporté leur éclat unique à la représentation.

Leurs variations se sont déployées comme des joyaux précieux, toutes distinctes, toutes inoubliables. Les développés s'élevaient comme des pétales qui s'ouvrent, soutenus avec une maîtrise époustouflante. Les fouettés tournaient avec une précision sans effort, chaque révolution parfaitement centrée. Les grands jetés planaient sur scène avec l'illusion même du vol. Leur équilibre semblait suspendre le temps, leurs ports de bras s'écoulaient comme une poésie en mouvement, et leurs pas de bourrés effleuraient le sol d'une légèreté céleste.

Ce qui sublimait leur performance n'était pas seulement leur virtuosité technique, mais aussi leur sensibilité musicale et leur générosité artistique. Chaque mouvement était caressé par la musique, chaque phrase ciselée avec intelligence et émotion. Leur synchronisation était impeccable, leur unité absolue, leur élégance irréprochable. Leur sourire n'était pas celui d'interprètes accomplissant des prouesses techniques, mais celui d'artistes partageant la beauté avec le monde.

La splendeur visuelle du spectacle amplifiait la magie. Les tutus, d'une finesse exquise en noir et blanc, évoquaient une sophistication intemporelle. Ils scintillaient sous les projecteurs, soulignant chaque ligne, chaque geste, chaque pose sculpturale. La scénographie elle-même était majestueuse, digne et lumineuse, à la hauteur de la grande tradition qu'elle représente. 

The recent presentation of the Grand Pas Classique from Paquita at the Bolshoi Theatre was nothing short of a triumph—an evening of radiant artistry, noble tradition, and supreme technical mastery that reminded all who witnessed it why classical ballet remains one of humanity’s most refined and transcendent art forms. This grand pas, one of the most treasured jewels of the classical repertory, emerged once again in Moscow with a brilliance that illuminated the stage and the hearts of all who cherish the eternal beauty of ballet.

To understand the profound significance of this work, one must return to its origins. The ballet Paquita was first choreographed in 1846, but it was the great master Marius Petipa who, in 1881, transformed its legacy forever. For a benefit performance honoring the Imperial Ballet’s celebrated prima ballerina Ekaterina Vazem, Petipa created the Grand Pas Classique, inserting it into the third act as a magnificent showcase of academic purity. This addition did not advance the narrative, nor did it intend to. Instead, it celebrated the very essence of classical dance itself—its harmony, its geometry, its crystalline structure, and its capacity to elevate the human spirit beyond the ordinary.

The music, composed by the incomparable Ludwig Minkus, provided the perfect foundation for Petipa’s vision. Minkus’s score glows with elegance, clarity, and noble restraint. The grand adagio, enriched by a sublime violin cadenza, creates an atmosphere of serene grandeur, while the variations sparkle with charm, virtuosity, and irresistible rhythmic vitality. Together, choreography and music form a union of perfect equilibrium—one of the most flawless marriages of movement and sound in the history of ballet.

In the early twentieth century, the legendary Anna Pavlova embraced the Grand Pas Classique and carried it triumphantly across the world. Pavlova, whose artistry possessed an ethereal purity that has never been surpassed, recognized the unique power of this piece. She incorporated it into her company’s repertory, and it became one of her greatest successes. Wherever she danced it—whether in Europe, the Americas, or distant continents—it captivated audiences instantly. Her performances ensured that the Grand Pas Classique would never fade into obscurity but would instead remain forever alive, forever adored, forever revered.

Indeed, history has blessed us with unforgettable interpretations. One such immortal evening occurred in 1983 at the Metropolitan Opera House in New York. That magical night, preserved for eternity in recording, featured an extraordinary constellation of artists: Cynthia Gregory, whose regal authority and dazzling brilliance defined her variation; Cynthia Harvey, whose refinement and lyric grace embodied the noblest ideals of classical style; Fernando Bujones, whose elevation and princely nobility inspired awe; and Susan Jaffe, whose luminous technique and expressive purity elevated the performance to an almost supernatural plane. They were four artists in a state of grace, and their interpretation remains one of the most revered in the entire history of ballet.

Today, that same spirit lives on with renewed splendor in Moscow. The Bolshoi Theatre, that sacred temple of dance, once again offered a Grand Pas Classique of exceptional distinction. The stage became a living canvas upon which a remarkable generation of ballerinas painted visions of perfection. Eva Sergeenkova, Maria Koshkaryova, Anastasia Smirnova, Yaroslavna Kuprina, Daria Moseyeva, Eleonora Sevenard, Zoya Khamidullina, Sofia Maymula, Alyna Kovalyova, and Taisiya Konovalova each brought their unique radiance to the performance.

Their variations unfolded like precious jewels, each one distinct, each one unforgettable. The developpés rose like unfolding petals, sustained with breathtaking control. The fouettés turned with effortless precision, each revolution perfectly centered. The grand jetés soared across the stage with the illusion of flight itself. Their balances seemed to suspend time, their port de bras flowed like poetry in motion, and their pas de bourrés whispered across the floor with celestial lightness.

What elevated their performance even further was not merely their technical brilliance, but their musical sensitivity and artistic generosity. Each movement was caressed by the music, each phrase shaped with intelligence and feeling. Their synchronization was impeccable, their unity absolute, their elegance beyond reproach. They smiled not as performers executing difficult feats, but as artists sharing beauty with the world.

The visual splendor of the production enhanced the enchantment. The tutus, exquisitely designed in black and white, evoked timeless sophistication. They shimmered under the stage lights, accentuating every line, every gesture, every sculptural pose. The staging itself was majestic, dignified, and luminous, worthy of the grand tradition it represents.

Behind them, the Bolshoi orchestra performed Minkus’s score with extraordinary refinement, infusing every note with warmth, clarity, and noble expression. The music breathed, sang, and embraced the dancers, forming a perfect partnership between sound and movement.

This performance confirmed, beyond any doubt, that Moscow remains one of the supreme capitals of ballet. Together with Saint Petersburg, it stands at the summit of classical dance—a place where tradition is not merely preserved, but reborn, renewed, and elevated with each generation. These cities are not simply locations; they are living sanctuaries of beauty, guardians of a legacy that continues to inspire the entire world.

The Grand Pas Classique from Paquita endures because it embodies the very soul of classical ballet. It is purity without excess, brilliance without vanity, difficulty without visible effort. It is a celebration of harmony, proportion, discipline, and grace. It reminds us that the human body, guided by music and devotion, can achieve something approaching the divine.

To witness such a performance is to experience something rare and precious. It is to see tradition and youth united. It is to feel history breathing in the present moment. It is to understand why audiences, generation after generation, fall in love with ballet again and again.

This Grand Pas Classique at the Bolshoi was not merely a performance. It was a revelation.

It was unforgettable.

It was eternal.

La recente presentazione del Grand Pas Classique di Paquita al Teatro Bolshoi è stata a dir poco trionfale: una serata di radiosa maestria, nobile tradizione e suprema maestria tecnica che ha ricordato a tutti coloro che vi hanno assistito perché il balletto classico rimane una delle forme d'arte più raffinate e trascendenti dell'umanità. Questo grand pas, uno dei gioielli più preziosi del repertorio classico, è emerso ancora una volta a Mosca con uno splendore che ha illuminato il palcoscenico e i cuori di tutti coloro che amano l'eterna bellezza del balletto.

Per comprendere il profondo significato di quest'opera, è necessario tornare alle sue origini. Il balletto Paquita fu coreografato per la prima volta nel 1846, ma fu il grande maestro Marius Petipa che, nel 1881, ne trasformò per sempre l'eredità. Per uno spettacolo di beneficenza in onore della celebre prima ballerina del Balletto Imperiale, Ekaterina Vazem, Petipa creò il Grand Pas Classique, inserendolo nel terzo atto come magnifica vetrina di purezza accademica. Questa aggiunta non ha fatto avanzare la narrazione, né intendeva farlo. Al contrario, ha celebrato l'essenza stessa della danza classica: la sua armonia, la sua geometria, la sua struttura cristallina e la sua capacità di elevare lo spirito umano oltre l'ordinario.

La musica, composta dall'incomparabile Ludwig Minkus, ha fornito la base perfetta per la visione di Petipa. La partitura di Minkus risplende di eleganza, chiarezza e nobile compostezza. Il grande adagio, arricchito da una sublime cadenza per violino, crea un'atmosfera di serena grandiosità, mentre le variazioni brillano di fascino, virtuosismo e irresistibile vitalità ritmica. Insieme, coreografia e musica formano un'unione di perfetto equilibrio: uno dei connubi più impeccabili tra movimento e suono nella storia del balletto.

All'inizio del XX secolo, la leggendaria Anna Pavlova abbracciò il Grand Pas Classique e lo portò trionfalmente in tutto il mondo. Pavlova, la cui arte possedeva una purezza eterea che non è mai stata superata, riconobbe la potenza unica di questo brano. Lo inserì nel repertorio della sua compagnia e divenne uno dei suoi più grandi successi. Ovunque lo danzasse, in Europa, nelle Americhe o in continenti lontani, affascinava immediatamente il pubblico. Le sue interpretazioni fecero sì che il Grand Pas Classique non svanisse mai nell'oscurità, ma rimanesse invece per sempre vivo, per sempre adorato, per sempre venerato.

In effetti, la storia ci ha benedetto con interpretazioni indimenticabili. Una di queste serate immortali si svolse nel 1983 al Metropolitan Opera House di New York. Quella notte magica, conservata per l'eternità nella registrazione, vide la partecipazione di una straordinaria costellazione di artisti: Cynthia Gregory, la cui autorità regale e la cui brillantezza abbagliante definirono la sua variazione; Cynthia Harvey, la cui raffinatezza e grazia lirica incarnavano i più nobili ideali dello stile classico; Fernando Bujones, la cui elevazione e nobiltà principesca ci ispirarono; e Susan Jaffe, la cui tecnica luminosa e la cui purezza espressiva elevarono l'esecuzione a un livello quasi soprannaturale. Erano quattro artiste in stato di grazia e la loro interpretazione rimane una delle più venerate nell'intera storia del balletto.

Oggi, quello stesso spirito rivive con rinnovato splendore a Mosca. Il Teatro Bolshoi, tempio sacro della danza, ha offerto ancora una volta un Grand Pas Classique di eccezionale distinzione. Il palcoscenico è diventato una tela vivente su cui una straordinaria generazione di ballerine ha dipinto visioni di perfezione. Eva Sergeenkova, Maria Koshkaryova, Anastasia Smirnova, Yaroslavna Kuprina, Daria Moseyeva, Eleonora Sevenard, Zoya Khamidullina, Sofia Maymula, Alyna Kovalyova e Taisiya Konovalova hanno ciascuna donato alla performance il loro splendore unico.

Le loro variazioni si sono dispiegate come gioielli preziosi, ognuna unica, ognuna indimenticabile. I développe si sono sollevati come petali che si schiudono, sostenuti da un controllo mozzafiato. I fouettés si sono girati con una precisione senza sforzo, ogni rotazione perfettamente centrata. I grand jetés si sono librati sul palco con l'illusione del volo stesso. I loro equilibri sembravano sospendere il tempo, i loro port de bras fluivano come poesia in movimento e i loro pas de bourrés sussurravano sul pavimento con una leggerezza celestiale.

Ciò che elevava ulteriormente la loro performance non era solo la loro brillantezza tecnica, ma la loro sensibilità musicale e la loro generosità artistica. Ogni movimento era accarezzato dalla musica, ogni frase plasmata con intelligenza e sentimento. La loro sincronizzazione era impeccabile, la loro unità assoluta, la loro eleganza irreprensibile. Sorridevano non come interpreti che eseguivano imprese difficili, ma come artisti che condividevano la bellezza con il mondo.

Lo splendore visivo della produzione accresceva l'incanto. I tutù, squisitamente disegnati in bianco e nero, evocavano una raffinatezza senza tempo. Brillavano sotto le luci del palco, accentuando ogni linea, ogni gesto, ogni posa scultorea. La messa in scena stessa era maestosa, dignitosa e luminosa, degna della grande tradizione che rappresenta.

Недавняя постановка «Большого классического па» из балета «Пакита» в Большом театре стала настоящим триумфом — вечером, полным блистательного мастерства, благородных традиций и высочайшего технического совершенства, который напомнил всем, кто стал его свидетелем, почему классический балет остается одним из самых изысканных и возвышенных видов искусства человечества. Этот гранд-па, одна из самых ценных жемчужин классического репертуара, вновь предстал в Москве с блеском, озарившим сцену и сердца всех, кто ценит вечную красоту балета.

Чтобы понять глубокое значение этого произведения, необходимо вернуться к его истокам. Балет «Пакита» был впервые поставлен в 1846 году, но именно великий мастер Мариус Петипа в 1881 году навсегда преобразил его наследие. Для благотворительного представления в честь знаменитой прима-балерины Императорского балета Екатерины Вазем Петипа создал «Большое классическое па», включив его в третий акт как великолепную демонстрацию академической чистоты. Это дополнение не продвигало сюжет и не ставило перед собой такой цели. Вместо этого оно воспевало саму суть классического танца — его гармонию, геометрию, кристаллическую структуру и способность возвышать человеческий дух над обыденностью.

Музыка, написанная несравненным Людвигом Минкусом, послужила идеальной основой для видения Петипа. Партитура Минкуса сияет элегантностью, ясностью и благородной сдержанностью. Грандиозное адажио, обогащенное возвышенной скрипичной каденцией, создает атмосферу безмятежного величия, а вариации искрятся очарованием, виртуозностью и неотразимой ритмической энергией. Вместе хореография и музыка образуют союз идеального равновесия — один из самых безупречных союзов движения и звука в истории балета.

В начале ХХ века легендарная Анна Павлова приняла Гранд Па Классик и триумфально пронесла его по всему миру. Павлова, чье мастерство обладало неземной чистотой, которая никогда не была превзойдена, осознала уникальную силу этого произведения. Она включила его в репертуар своей труппы, и он стал одним из её величайших успехов. Где бы она его ни исполняла — в Европе, Америке или на далёких континентах — он мгновенно покорял публику. Её выступления гарантировали, что Grand Pas Classique никогда не канет в забвение, а останется живым навсегда, навсегда любимым и навсегда почитаемым.

Действительно, история одарила нас незабываемыми интерпретациями. Один из таких бессмертных вечеров произошёл в 1983 году в Метрополитен-опера в Нью-Йорке. В тот волшебный вечер, запечатлённый на века в записи, участвовало необыкновенное созвездие артистов: Синтия Грегори, чья царственная власть и ослепительный блеск определяли её вариацию; Синтия Харви, чья утончённая манера и лирическая грация воплощали самые благородные идеалы классического стиля; Фернандо Бухонес, чья возвышенность и княжеское благородство вдохновляли нас; и Сьюзен Джаффе, чья сияющая техника и выразительная чистота подняли исполнение на почти сверхъестественный уровень. Это были четыре артистки в состоянии блаженства, и их интерпретация остается одной из самых почитаемых за всю историю балета.

Сегодня этот же дух с новой силой живет в Москве. Большой театр, этот священный храм танца, вновь представил Гранд-па-классик исключительного уровня. Сцена стала живым холстом, на котором замечательное поколение балерин рисовало картины совершенства. Ева Сергеенкова, Мария Кошкарёва, Анастасия Смирнова, Ярославна Куприна, Дарья Мосеева, Элеонора Севенард, Зоя Хамидуллина, София Маймула, Алина Ковалёва и Таисия Коновалова каждая внесла в представление свое неповторимое сияние.

Их вариации разворачивались, как драгоценные камни, каждая из них была уникальной, каждая незабываемой. Девелоппе поднимались, как распускающиеся лепестки, поддерживаемые с захватывающей дух точностью. Фуэте вращались с непринужденной точностью, каждый оборот был идеально центрирован. Гранд-жете парили по сцене, создавая иллюзию самого полета. Их баланс, казалось, останавливал время, их пор-де-бра струились, словно поэзия в движении, а па-де-бурре шептали по полу с небесной легкостью.

Что еще больше возвышало их выступление, так это не только техническое мастерство, но и музыкальная чуткость и художественная щедрость. Каждое движение было ласкаемо музыкой, каждая фраза была выстроена с умом и чувством. Их синхронность была безупречной, их единство — абсолютным, их элегантность — безупречной. Они улыбались не как исполнители, выполняющие сложные трюки, а как артисты, делящиеся красотой с миром.

Визуальное великолепие постановки усиливало очарование. Пачки, изысканно выполненные в черно-белых тонах, вызывали ощущение вневременной утонченности. Они мерцали под светом софитов, подчеркивая каждую линию, каждый жест, каждую скульптурную позу. Сама постановка была величественной, достойной и сияющей, достойной великой традиции, которую она представляет.

Moscow - Léo Delibes - Coppélia - Bolshoi - Feb 2026

At the majestic Bolshoi Theatre in Moscow, Coppélia has once again shimmered under the lights, radiant and alive, danced by  exceptional artists I saw,: Maria Koshkaryova,   Margarita Shrainer , Elizaveta Kokoreva , Makar Mikhalkin, Denis Zakharov.

Though the ballet bears the name Coppélia, the true soul of the story is Swanilda — playful, spirited, intelligent, and technically formidable. It is a mythical role in the classical repertoire: sparkling footwork, intricate allegro, delicate musical phrasing, sharp comic timing, and an irresistible charm that must carry the entire evening. Few roles demand so much and yet appear so effortlessly joyful.

Today, Elizaveta, Maragarita, Maria rise to that challenge magnificently. Their technique is crystalline; their turns secure and buoyant; their jumps bright and elastic; their musicality refined and sensitive. They do not merely execute steps — they inhabit Swanilda. They glow. They smile. They listen to the orchestra. They dance with that rare combination of brilliance and warmth that makes one feel: this is how it must be danced. At this level, one dares to whisper — could it be done better?

Yet behind the sparkle of Coppélia lies a story touched by sorrow.

The ballet was composed by Léo Delibes, whose gift for melody enchanted audiences and fellow composers alike. Pyotr Ilyich Tchaikovsky admired him deeply and was particularly enthusiastic about Delibes’ ballet Sylvia, praising its symphonic richness and theatrical vitality. Delibes’ music for Coppélia sparkles with wit and elegance — it dances even before the dancers begin.

When preparing the premiere, Delibes himself traveled to Italy in search of the ideal Swanilda. The role was too important to entrust to just anyone. He returned without having found the perfect interpreter — or so he thought.

For in Paris, destiny had already chosen her.

She was only sixteen — a young Italian dancer in the corps de ballet of the Paris Opera. Her name was Giuseppina Bozzacchi. Trained at La Scala in Milan, she had come to Paris with quiet promise. Those who saw her move recognized immediately something extraordinary: lightness, vivacity, a natural theatrical instinct.

She was chosen to create Swanilda.

On May 25, 1870, at the Paris Opera, Coppélia premiered with choreography by Arthur Saint-Léon and music by Delibes. The house glittered with expectation. Among the audience were Empress Eugénie and Napoleon III themselves. Parisian society filled the theater; anticipation hummed in the air.

And then she danced.

Bozzacchi’s Swanilda was a revelation. Her allegro dazzled; her mime sparkled with intelligence; her musicality seemed born from the score itself. She commanded the stage not with force, but with youthful radiance. By the final curtain, she was the sensation of Paris. The applause was thunderous. The Empress personally greeted her. The newspapers could speak of little else.

Empress Eugénie 

Night after night, the theater filled again. The Empress returned with her ladies-in-waiting. The public demanded to see the young Italian marvel whose pirouettes flashed like light and whose jumps seemed to suspend time.

She was sixteen years old. Paris adored her.

And then history intervened.

Only weeks after the triumphant premiere, the Franco-Prussian War erupted. Paris descended into crisis. Performances ceased. Salaries stopped. The glittering world of the opera dissolved into uncertainty and deprivation.

Bozzacchi, far from home, already delicate in health, found herself without income, without security. The city suffered shortages; illness spread. What had been adoration turned into silence. From the most celebrated ballerina in Paris, she became invisible almost overnight.

Weak from malnutrition and exhaustion, she contracted smallpox during an epidemic that ravaged the city. Her young body, already frail, could not withstand it.

On November 23, 1870 — the very day she turned seventeen — Giuseppina Bozzacchi died alone in her small Paris room.

Seventeen.

Just months earlier, emperors and empresses had applauded her. Now she was gone — a brief, incandescent star extinguished almost as soon as it had risen.

She is buried in the Montmartre Cemetery in Paris — and, poignantly, so is Delibes, the composer whose music had carried her to glory. Their names remain linked by the ballet that made them immortal in different ways.

How fragile fame can be. How swiftly applause fades. And yet — how enduring art is.

For Coppélia did not die with her. The ballet survived war, empire, and century. It traveled the world. It continues to sell out theaters. In Paris, its 2011 revival with Dorothée Gilbert was a radiant success, enchanting audiences once again. And now, in Moscow, it lives anew at the Bolshoi, through the artistry of Elizaveta Kokoreva , Maria Koshkaryova, Margarita Shrainer.

When Kokoreva sparkles through Swanilda’s Act III variations, when Shrainer lets her feet articulate Delibes’ rhythms with crystalline precision, when Koshkaryova dances so beautifully, they are not only performing steps — they are continuing a lineage. They are, in a way, dancing with the memory of a young Italian girl who once lit up Paris with the same joy.

The music still glows — delicate mazurkas, playful waltzes, tender lyrical passages. Delibes’ orchestration still sparkles with charm and elegance. The audience still rises in applause. Tickets still sell out. The theater still trembles with excitement.

And perhaps that is the consolation.

Giuseppina Bozzacchi’s life was heartbreakingly brief, but her Swanilda changed ballet history. Every time the curtain rises on Coppélia, her spirit is present — in the quicksilver footwork, in the mischievous smile, in the triumphant final dance.

So yes, let us remember the tragedy. Let us feel the poignancy of a girl who died on her seventeenth birthday, alone, forgotten by a city that once adored her.

But let us also celebrate.

Because today, in Moscow, under the grand chandeliers of the Bolshoi, with Kokoreva , Koshkaryova, Shrainer — three dazzling, technically immaculate, musically exquisite stars — Coppélia lives in brilliance once more.

And somewhere, in the echo between past and present, the young Swanilda of 1870 is still dancing.

Il est des ballets dont l’histoire dépasse la scène, dont la lumière est indissociable d’une ombre. Coppélia appartient à cette catégorie rare : une œuvre pétillante, lumineuse, presque espiègle — et pourtant marquée à jamais par le destin tragique de sa toute première interprète.

Créé en 1870 à l’Opéra de Paris, Coppélia réunit la chorégraphie d’Arthur Saint-Léon et la musique délicieusement inventive de Léo Delibes. Si le ballet porte le nom de la poupée mécanique imaginée par le mystérieux docteur Coppélius, le véritable cœur de l’œuvre est Swanilda : vive, intelligente, malicieuse, virtuose, théâtrale. C’est elle qui mène l’action, elle qui danse les variations les plus redoutables, elle qui impose une présence scénique capable d’alterner humour, finesse et éclat technique.

La partition de Delibes fut immédiatement saluée pour son élégance, sa richesse orchestrale et son sens du théâtre. Parmi ses admirateurs les plus fervents figurait Pyotr Ilyich Tchaikovsky. Lorsque Tchaïkovski découvrit à Vienne le ballet Sylvia de Delibes, il en fut profondément enthousiasmé. Il admirait la sophistication symphonique de cette musique, sa noblesse, sa modernité, allant jusqu’à considérer — avec une sincérité désarmante — que Sylvia surpassait par bien des aspects son propre Lac des cygnes. Cet aveu, venant d’un génie tel que lui, mesure l’estime immense qu’il portait à Delibes.

Mais revenons à Coppélia.

Pour créer le rôle de Swanilda, Delibes souhaitait l’interprète idéale. Il voyagea même en Italie dans l’espoir de la découvrir. Il revint sans avoir trouvé celle qu’il cherchait — sans savoir que le destin l’attendait déjà à Paris.

Dans le corps de ballet de l’Opéra se trouvait une jeune Italienne de seize ans, formée à l’Teatro alla Scala de Milan. Elle s’appelait Giuseppina Bozzacchi. Fine, gracieuse, vive comme une étincelle, elle possédait cette fraîcheur scénique que l’on ne peut enseigner. Elle fut choisie.

Le 25 mai 1870, la première de Coppélia eut lieu devant une salle éclatante de prestige. Parmi les spectateurs se trouvaient Empress Eugénie et Napoleon III. Tout Paris était là. L’attente était immense.

Et ce fut un triomphe.

Bozzacchi illumina la scène. Ses sauts semblaient suspendus dans l’air, ses pirouettes précises et scintillantes, son jeu théâtral plein d’esprit et de naturel. Elle ne dansait pas seulement les pas : elle incarnait Swanilda avec une vérité désarmante. La musique de Delibes paraissait naître sous ses pieds. Le succès fut éclatant, presque foudroyant. L’impératrice la salua personnellement. Les journaux s’enflammèrent. On ne parlait plus que d’elle.

Pendant quelques semaines, elle fut l’étoile de Paris. Les représentations s’enchaînaient à guichets fermés. Le public revenait, encore et encore. Elle n’avait que seize ans.

Puis l’Histoire bascula.

La guerre franco-prussienne éclata durant l’été 1870. Les théâtres fermèrent. Les salaires cessèrent. Paris entra dans une période de privations, de peur, d’incertitude. La jeune danseuse, étrangère, fragile de santé, se retrouva sans ressources. Les pénuries affaiblirent son organisme. Une épidémie de variole frappa la capitale.

Isolée, affaiblie, oubliée par une ville qui l’avait tant acclamée, Giuseppina contracta la maladie.

Le 23 novembre 1870 — le jour même de son dix-septième anniversaire — elle mourut, seule, dans sa petite chambre parisienne.

L’image est bouleversante : quelques mois auparavant, elle était saluée par l’impératrice, célébrée par toute une capitale ; le jour de ses dix-sept ans, elle s’éteignait dans l’anonymat, victime des circonstances tragiques de son époque. Une étoile fauchée à l’aube.

Elle repose aujourd’hui au Cimetière de Montmartre, non loin de Delibes lui-même. La musique et la danse réunies dans la mémoire silencieuse de la pierre.

Et pourtant, Coppélia n’a pas disparu. Bien au contraire. Le ballet a traversé les siècles, les guerres, les régimes. Il est devenu un pilier du répertoire classique, aimé dans le monde entier pour sa vivacité, son charme, son optimisme lumineux.

Aujourd’hui, au Bolshoi Theatre de Moscow, cette œuvre revit avec éclat grâce à deux artistes d’exception : Elizaveta Kokoreva et Margarita Shrainer.

Kokoreva déploie une technique éblouissante, d’une netteté cristalline ; ses équilibres sont souverains, ses tours précis, son allegro incisif et léger. Elle possède cette intelligence musicale qui fait respirer chaque phrase de Delibes. Shrainer, quant à elle, rayonne par son élégance raffinée, sa délicatesse aristocratique, son sourire lumineux. Sa danse est ciselée, fluide, parfaitement dessinée dans l’espace. Toutes deux allient virtuosité et poésie, fraîcheur et maîtrise, grâce et autorité scénique. La technique de Maria Koshkaryova dans le rôle de Swanilda (Coppélia) allie la virtuosité académique à la fraîcheur d'une danseuse formée à l'Académie Vaganova. Maria se distingue par ses fouettés en mouvement, témoignant d'une maîtrise technique exceptionnelle et d'une grande stabilité sur pointes. Elle possède une silhouette idéale pour le ballet classique, avec de longs membres et des pieds cambrés, lui permettant de créer des lignes d'une grande pureté et d'une grande élégance dans ses variations. Sa technique reflète la précision et la discipline de sa formation, avec une attention particulière portée à un alignement parfait et à un port de bras fluide qui complète l'agilité de ses jambes.

En les voyant incarner Swanilda, on pense inévitablement à la jeune Giuseppina. Non par imitation, mais par filiation invisible. Elles sont les héritières d’un rôle né dans la splendeur et marqué par la tragédie. Elles dansent avec une aisance souveraine, une musicalité exquise, une présence radieuse — et l’on se dit que l’art, lui, survit à tout.

Ainsi, l’histoire de Coppélia demeure double : éclatante et douloureuse. Elle nous rappelle la fragilité des destins humains, mais aussi la puissance immortelle de la musique et de la danse.

Chaque fois que l’orchestre entonne les premières mesures de Delibes, chaque fois que Swanilda s’élance dans ses variations pétillantes, c’est un fil invisible qui relie Paris en 1870 à Moscou aujourd’hui. Un fil fait de grâce, de mémoire et de beauté.

Et quelque part, dans cette lumière, l’ombre douce de Giuseppina Bozzacchi continue de danser.

В величественном Большом театре в Москве «Коппелия» вновь засияла под светом софитов, сияя и оживая, в исполнении двух исключительных артисток: Маргариты Шрайнер и Елизаветы Кокоревой.

Хотя балет носит название «Коппелия», истинная душа истории — это Сванильда — игривая, энергичная, умная и технически безупречная. Это мифическая роль в классическом репертуаре: искрящаяся работа ног, замысловатое аллегро, тонкая музыкальная фразировка, отточенное комическое чувство времени и неотразимое обаяние, которое должно удерживать внимание всего вечера. Немногие роли требуют так многого и при этом кажутся такими непринужденно радостными.

Сегодня Кокорева и Шрайнер великолепно справляются с этой задачей. Их техника кристально чиста; их повороты уверенны и жизнерадостны; их прыжки яркие и эластичные; их музыкальность утонченная и тонкая. Они не просто выполняют движения — они воплощают Сванильду. Они сияют. Они улыбаются. Они слушают оркестр. Они танцуют с тем редким сочетанием блеска и теплоты, которое заставляет почувствовать: именно так это и нужно танцевать. На этом уровне осмеливаются шептать — можно ли сделать лучше?

Однако за блеском «Коппелии» скрывается история, пронизанная печалью.

Балет был написан Лео Делибом, чей дар мелодии очаровывал как публику, так и коллег-композиторов. Пётр Ильич Чайковский глубоко восхищался им и был особенно в восторге от балета Делиба «Сильвия», восхваляя его симфоническое богатство и театральную живость. Музыка Делиба к «Коппелии» искрится остроумием и элегантностью — она танцует ещё до того, как начинают танцевать танцоры.

При подготовке премьеры сам Делиб отправился в Италию в поисках идеальной Сванильды. Роль была слишком важна, чтобы доверить её кому попало. Он вернулся, так и не найдя идеальной исполнительницы — или так он думал.

Ведь в Париже судьба уже выбрала её. Ей было всего шестнадцать — молодая итальянская танцовщица в кордебалете Парижской оперы. Ее звали Джузеппина Боццакки. Получив образование в Ла Скала в Милане, она приехала в Париж с тихими, но многообещающими перспективами. Те, кто видел ее движения, сразу же замечали нечто необыкновенное: легкость, живость, природный театральный инстинкт.

Ее выбрали для создания «Сванильды».

25 мая 1870 года в Парижской опере состоялась премьера «Коппелии» с хореографией Артура Сен-Леона и музыкой Делиба. Зал сиял от предвкушения. Среди зрителей были императрица Евгения и сам Наполеон III. Парижское общество заполнило театр; в воздухе витало предвкушение.

И тут она станцевала.

«Сванильда» в исполнении Боццакки стала откровением. Ее аллегро ослепляло; ее пантомима искрилась интеллектом; ее музыкальность, казалось, родилась из самой партитуры. Она владела сценой не силой, а юношеским сиянием. К финальному занавесу она стала сенсацией Парижа. Аплодисменты были оглушительными. Императрица лично приветствовала её. Газеты не могли говорить ни о чём другом.

Императрица Евгения

Ночь за ночью театр снова заполнялся. Императрица возвращалась со своими фрейлинами. Публика требовала увидеть юную итальянскую звезду, чьи пируэты сверкали, как свет, а прыжки, казалось, останавливали время.

Ей было шестнадцать лет. Париж обожал её.

А затем вмешалась история.

Всего через несколько недель после триумфальной премьеры разразилась франко-прусская война. Париж погрузился в кризис. Представления прекратились. Зарплаты перестали выплачиваться. Блестящий мир оперы растворился в неопределённости и лишениях.

Боццакки, вдали от дома, и без того слабое здоровье, оказалась без дохода, без безопасности. Город страдал от нехватки; распространялась болезнь. То, что было обожанием, превратилось в молчание. Из самой знаменитой балерины Парижа она практически в одночасье исчезла из поля зрения.

Ослабленная истощением и недоеданием, она заболела оспой во время эпидемии, опустошившей город. Ее молодое, и без того хрупкое тело не выдержало.

23 ноября 1870 года — в тот самый день, когда ей исполнилось семнадцать лет — Джузеппина Боццакки умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Семнадцать.

Всего несколько месяцев назад императоры и императрицы аплодировали ей. Теперь ее не стало — короткая, яркая звезда погасла почти сразу после восхода.

Она похоронена на кладбище Монмартр в Париже — и, что особенно трогательно, там же похоронен Делиб, композитор, чья музыка вознесла ее к славе. Их имена остаются связанными балетом, который сделал их бессмертными по-разному.

Как хрупка слава. Как быстро угасают аплодисменты. И все же — как непреходяще искусство.

Ведь «Коппелия» не умерла вместе с ней. Балет пережил войну, империю и столетие. Он путешествовал по миру. Спектакль продолжает собирать полные залы. В Париже его возобновление в 2011 году с Доротеей Жильбер имело оглушительный успех, вновь очаровав публику. И теперь, в Москве, он возрождается в Большом театре благодаря мастерству Елизаветы Кокоревой и Маргариты Шрайнер.

Когда Кокорева блистает в вариациях третьего акта «Сванильды», когда Шрайнер позволяет своим ногам с кристальной точностью воспроизводить ритмы Делиба, они не просто исполняют движения — они продолжают родословную. В каком-то смысле они танцуют с памятью о юной итальянке, которая когда-то озарила Париж той же радостью.

Музыка по-прежнему сияет — нежные мазурки, игривые вальсы, нежные лирические пассажи. Оркестровка Делиба по-прежнему искрится очарованием и элегантностью. Публика по-прежнему встает в аплодисментах. Билеты по-прежнему раскупаются. Театр по-прежнему трепещет от волнения.

И, возможно, в этом и заключается утешение. Жизнь Джузеппины Боццакки была душераздирающе короткой, но её Сванильда изменила историю балета. Каждый раз, когда поднимается занавес над «Коппелией», её дух присутствует — в стремительной работе ног, в озорной улыбке, в триумфальном финальном танце.

Так что да, давайте вспомним эту трагедию. Давайте почувствуем пронзительность девушки, умершей в свой семнадцатый день рождения, в одиночестве, забытой городом, который когда-то её обожал.

Но давайте также будем праздновать.

Потому что сегодня, в Москве, под величественными люстрами Большого театра, с Кокоревой и Шрайнер — двумя ослепительными, технически безупречными, музыкально изысканными звёздами — «Коппелия» вновь оживает в своём великолепии.

Существуют балеты, чей сюжет выходит за рамки сцены, чей свет неразрывно связан с тенью. «Коппелия» принадлежит к этой редкой категории: искрящееся, сияющее, почти озорное произведение — и в то же время навсегда отмеченное трагической судьбой своей первой исполнительницы.

Созданная в 1870 году в Парижской опере, «Коппелия» сочетает хореографию Артура Сен-Леона с изысканно изобретательной музыкой Лео Делиба. Хотя балет получил свое название от механической куклы, придуманной таинственным доктором Коппелиусом, истинным сердцем произведения является Сванильда: живая, умная, озорная, виртуозная и театральная. Она движет действием, исполняет самые сложные вариации, обладает сценическим обаянием, способным чередовать юмор, изящество и техническое мастерство.

Партитура Делиба сразу же была признана за свою элегантность, богатство оркестрового звучания и театральное мастерство. Среди его самых преданных поклонников был Пётр Ильич Чайковский. Когда Чайковский открыл для себя балет Делиба «Сильвия» в Вене, он был глубоко очарован. Он восхищался симфонической изысканностью музыки, её благородством, современностью, доходя до того, что с обезоруживающей искренностью считал, что «Сильвия» во многих отношениях превосходит его собственный «Лебединое озеро». Это признание, исходящее от такого гения, отражает огромное уважение, которое он питал к Делибу.

Но вернёмся к «Коппелии».

Для создания роли Сванильды Делиб хотел найти идеальную исполнительницу. Он даже отправился в Италию в надежде найти её. Он вернулся, так и не найдя ту, которую искал, — не подозревая, что судьба уже ждала его в Париже.

В кордебалете Парижской оперы была шестнадцатилетняя итальянка, обучавшаяся в Ла Скала в Милане. Ее звали Джузеппина Боццакки. Стройная, грациозная и блистательная, она обладала сценическим обаянием, которому нельзя научить. Ее выбрали.

25 мая 1870 года состоялась премьера «Коппелии» перед ослепительно престижной публикой. Среди зрителей были императрица Евгения и Наполеон III. Весь Париж присутствовал на представлении. Ожидание было огромным.

И это был триумф.

Боццакки озарила сцену. Ее прыжки казались застывшими в воздухе, ее пируэты — точными и ослепительными, ее игра — полной остроумия и естественности. Она не просто танцевала: она воплотила образ Сванильды с обезоруживающей правдивостью. Музыка Делиба словно вырывалась из-под ее ног. Успех был оглушительным, почти громогласным. Императрица приветствовала ее лично. Газеты пестрели сенсациями. О ней говорили все.

Несколько недель она была звездой Парижа. Представления одно за другим проходили с аншлагом. Публика возвращалась снова и снова. Ей было всего шестнадцать.

Затем история резко изменилась.

Летом 1870 года разразилась франко-прусская война. Театры закрылись. Заработная плата прекратилась. Париж вступил в период трудностей, страха и неопределенности. Молодая танцовщица, иностранка, с хрупким здоровьем, оказалась без средств к существованию. Дефицит ресурсов ослабил ее. Столицу поразила эпидемия оспы.

Изолированная, ослабленная, забытая городом, который так ее прославлял, Джузеппина заболела.

23 ноября 1870 года — в день своего семнадцатого дня рождения — она умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Эта картина душераздирающая: всего несколько месяцев назад ее приветствовала императрица, ее чествовала вся столица; В свой семнадцатый день рождения она ушла из жизни в безвестности, став жертвой трагических обстоятельств своего времени. Звезда, оборвавшаяся на пике славы.

Теперь она покоится на кладбище Монмартр, недалеко от самого Делиба. Музыка и танец объединены в безмолвной памяти камня.

И все же «Коппелия» не исчезла. Совсем наоборот. Балет пережил века, войны и режимы. Он стал опорой классического репертуара, любимым во всем мире за свою живость, очарование и лучезарный оптимизм.

Сегодня в Большом театре в Москве это произведение с блеском возрождается благодаря двум выдающимся артисткам: Елизавете Кокоревой и Маргарите Шрайнер.

Кокорева демонстрирует ослепительную технику кристальной чистоты; ее балансы мастерски выверены, повороты точны, аллегро выразительны и легки. Она обладает музыкальным интеллектом, который вдыхает жизнь в каждую фразу музыки Делиба. Шрайнер, со своей стороны, излучает утонченную элегантность, аристократическую утонченность и лучезарную улыбку. Ее танец отточен, плавен и идеально выверен в пространстве. Обе сочетают виртуозность и поэзию, свежесть и мастерство, грацию и сценическое обаяние.