Moscow - Grand Pas de Paquita - Bolshoi Ballet - Feb 2026

La récente représentation du Grand Pas Classique de Paquita au Théâtre Bolchoï fut un véritable triomphe – une soirée d'une beauté rayonnante, empreinte de noble tradition et d'une maîtrise technique suprême, qui a rappelé à tous les spectateurs pourquoi le ballet classique demeure l'une des formes d'art les plus raffinées et transcendantes de l'humanité. Ce grand pas, l'un des joyaux les plus précieux du répertoire classique, a resplendi à nouveau à Moscou, illuminant la scène et le cœur de tous ceux qui chérissent la beauté éternelle du ballet.

Pour saisir toute la portée de cette œuvre, il faut remonter à ses origines. Le ballet Paquita fut chorégraphié pour la première fois en 1846, mais c'est le grand maître Marius Petipa qui, en 1881, en a transformé à jamais l'héritage. Pour une représentation de bienfaisance en l'honneur de la célèbre prima ballerina du Ballet Impérial, Ekaterina Vazem, Petipa créa le Grand Pas Classique, l'insérant au troisième acte comme une magnifique démonstration de pureté académique. Cet ajout n'avait d'ailleurs pas pour but de faire progresser le récit. Au contraire, elle célébrait l'essence même de la danse classique : son harmonie, sa géométrie, sa structure cristalline et sa capacité à élever l'esprit humain au-delà de l'ordinaire.

La musique, composée par l'incomparable Ludwig Minkus, offrait le fondement idéal à la vision de Petipa. La partition de Minkus rayonne d'élégance, de clarté et d'une noble retenue. Le grand adagio, enrichi d'une sublime cadence de violon, crée une atmosphère de grandeur sereine, tandis que les variations pétillent de charme, de virtuosité et d'une vitalité rythmique irrésistible. Ensemble, la chorégraphie et la musique forment une union d'un équilibre parfait – l'un des mariages les plus harmonieux du mouvement et du son dans l'histoire du ballet.

Au début du XXe siècle, la légendaire Anna Pavlova s'est appropriée le Grand Pas Classique et l'a porté triomphalement à travers le monde. Pavlova, dont l'art possédait une pureté éthérée jamais égalée, a reconnu le pouvoir unique de cette œuvre. Elle l'intégra au répertoire de sa compagnie, et ce fut l'un de ses plus grands succès. Partout où elle le dansa – en Europe, en Amérique ou sur des continents lointains – il captiva instantanément le public. Ses interprétations firent en sorte que le Grand Pas Classique ne sombre jamais dans l'oubli, mais demeure à jamais vivant, à jamais adoré, à jamais vénéré.

L'histoire nous a offert des interprétations inoubliables. L'une d'elles, devenue immortelle, eut lieu en 1983 au Metropolitan Opera House de New York. Cette soirée magique, immortalisée par l'enregistrement, réunit une constellation d'artistes extraordinaires : Cynthia Gregory, dont l'autorité royale et l'éclat éblouissant caractérisèrent sa variation ; Cynthia Harvey, dont le raffinement et la grâce lyrique incarnèrent les plus nobles idéaux du style classique ; Fernando Bujones, dont l'élévation et la noblesse princière nous inspirèrent ; et Susan Jaffe, dont la technique lumineuse et la pureté expressive élevèrent la performance à un niveau presque surnaturel. Ils étaient quatre artistes au sommet de leur art, et leur interprétation demeure l'une des plus vénérées de toute l'histoire du ballet.

Aujourd'hui, ce même esprit rayonne à nouveau à Moscou. Le Théâtre Bolchoï, ce temple sacré de la danse, a une fois de plus offert un Grand Pas Classique d'une distinction exceptionnelle. La scène est devenue une toile vivante sur laquelle une génération remarquable de ballerines a peint des visions de perfection. 

Ballerines

Anna Nikulina 

Eva Sergeenkova, 

Maria Koshkaryova, 

Anastasia Smirnova,

Yaroslavna Kuprina, 

Daria Moseyeva,

Eleonora Sevenard,

Zoya Khamidullina, 

Sofia Maymula, 

Alyna Kovalyova ,  

Taisiya Konovalova, 

Elizaveta Kruteleva , 

Margarita Shrainer  ont chacune apporté leur éclat unique à la représentation.

Leurs variations se sont déployées comme des joyaux précieux, toutes distinctes, toutes inoubliables. Les développés s'élevaient comme des pétales qui s'ouvrent, soutenus avec une maîtrise époustouflante. Les fouettés tournaient avec une précision sans effort, chaque révolution parfaitement centrée. Les grands jetés planaient sur scène avec l'illusion même du vol. Leur équilibre semblait suspendre le temps, leurs ports de bras s'écoulaient comme une poésie en mouvement, et leurs pas de bourrés effleuraient le sol d'une légèreté céleste.

Ce qui sublimait leur performance n'était pas seulement leur virtuosité technique, mais aussi leur sensibilité musicale et leur générosité artistique. Chaque mouvement était caressé par la musique, chaque phrase ciselée avec intelligence et émotion. Leur synchronisation était impeccable, leur unité absolue, leur élégance irréprochable. Leur sourire n'était pas celui d'interprètes accomplissant des prouesses techniques, mais celui d'artistes partageant la beauté avec le monde.

La splendeur visuelle du spectacle amplifiait la magie. Les tutus, d'une finesse exquise en noir et blanc, évoquaient une sophistication intemporelle. Ils scintillaient sous les projecteurs, soulignant chaque ligne, chaque geste, chaque pose sculpturale. La scénographie elle-même était majestueuse, digne et lumineuse, à la hauteur de la grande tradition qu'elle représente. 

The recent presentation of the Grand Pas Classique from Paquita at the Bolshoi Theatre was nothing short of a triumph—an evening of radiant artistry, noble tradition, and supreme technical mastery that reminded all who witnessed it why classical ballet remains one of humanity’s most refined and transcendent art forms. This grand pas, one of the most treasured jewels of the classical repertory, emerged once again in Moscow with a brilliance that illuminated the stage and the hearts of all who cherish the eternal beauty of ballet.

To understand the profound significance of this work, one must return to its origins. The ballet Paquita was first choreographed in 1846, but it was the great master Marius Petipa who, in 1881, transformed its legacy forever. For a benefit performance honoring the Imperial Ballet’s celebrated prima ballerina Ekaterina Vazem, Petipa created the Grand Pas Classique, inserting it into the third act as a magnificent showcase of academic purity. This addition did not advance the narrative, nor did it intend to. Instead, it celebrated the very essence of classical dance itself—its harmony, its geometry, its crystalline structure, and its capacity to elevate the human spirit beyond the ordinary.

The music, composed by the incomparable Ludwig Minkus, provided the perfect foundation for Petipa’s vision. Minkus’s score glows with elegance, clarity, and noble restraint. The grand adagio, enriched by a sublime violin cadenza, creates an atmosphere of serene grandeur, while the variations sparkle with charm, virtuosity, and irresistible rhythmic vitality. Together, choreography and music form a union of perfect equilibrium—one of the most flawless marriages of movement and sound in the history of ballet.

In the early twentieth century, the legendary Anna Pavlova embraced the Grand Pas Classique and carried it triumphantly across the world. Pavlova, whose artistry possessed an ethereal purity that has never been surpassed, recognized the unique power of this piece. She incorporated it into her company’s repertory, and it became one of her greatest successes. Wherever she danced it—whether in Europe, the Americas, or distant continents—it captivated audiences instantly. Her performances ensured that the Grand Pas Classique would never fade into obscurity but would instead remain forever alive, forever adored, forever revered.

Indeed, history has blessed us with unforgettable interpretations. One such immortal evening occurred in 1983 at the Metropolitan Opera House in New York. That magical night, preserved for eternity in recording, featured an extraordinary constellation of artists: Cynthia Gregory, whose regal authority and dazzling brilliance defined her variation; Cynthia Harvey, whose refinement and lyric grace embodied the noblest ideals of classical style; Fernando Bujones, whose elevation and princely nobility inspired awe; and Susan Jaffe, whose luminous technique and expressive purity elevated the performance to an almost supernatural plane. They were four artists in a state of grace, and their interpretation remains one of the most revered in the entire history of ballet.

Today, that same spirit lives on with renewed splendor in Moscow. The Bolshoi Theatre, that sacred temple of dance, once again offered a Grand Pas Classique of exceptional distinction. The stage became a living canvas upon which a remarkable generation of ballerinas painted visions of perfection. Eva Sergeenkova, Maria Koshkaryova, Anastasia Smirnova, Yaroslavna Kuprina, Daria Moseyeva, Eleonora Sevenard, Zoya Khamidullina, Sofia Maymula, Alyna Kovalyova, and Taisiya Konovalova each brought their unique radiance to the performance.

Their variations unfolded like precious jewels, each one distinct, each one unforgettable. The developpés rose like unfolding petals, sustained with breathtaking control. The fouettés turned with effortless precision, each revolution perfectly centered. The grand jetés soared across the stage with the illusion of flight itself. Their balances seemed to suspend time, their port de bras flowed like poetry in motion, and their pas de bourrés whispered across the floor with celestial lightness.

What elevated their performance even further was not merely their technical brilliance, but their musical sensitivity and artistic generosity. Each movement was caressed by the music, each phrase shaped with intelligence and feeling. Their synchronization was impeccable, their unity absolute, their elegance beyond reproach. They smiled not as performers executing difficult feats, but as artists sharing beauty with the world.

The visual splendor of the production enhanced the enchantment. The tutus, exquisitely designed in black and white, evoked timeless sophistication. They shimmered under the stage lights, accentuating every line, every gesture, every sculptural pose. The staging itself was majestic, dignified, and luminous, worthy of the grand tradition it represents.

Behind them, the Bolshoi orchestra performed Minkus’s score with extraordinary refinement, infusing every note with warmth, clarity, and noble expression. The music breathed, sang, and embraced the dancers, forming a perfect partnership between sound and movement.

This performance confirmed, beyond any doubt, that Moscow remains one of the supreme capitals of ballet. Together with Saint Petersburg, it stands at the summit of classical dance—a place where tradition is not merely preserved, but reborn, renewed, and elevated with each generation. These cities are not simply locations; they are living sanctuaries of beauty, guardians of a legacy that continues to inspire the entire world.

The Grand Pas Classique from Paquita endures because it embodies the very soul of classical ballet. It is purity without excess, brilliance without vanity, difficulty without visible effort. It is a celebration of harmony, proportion, discipline, and grace. It reminds us that the human body, guided by music and devotion, can achieve something approaching the divine.

To witness such a performance is to experience something rare and precious. It is to see tradition and youth united. It is to feel history breathing in the present moment. It is to understand why audiences, generation after generation, fall in love with ballet again and again.

This Grand Pas Classique at the Bolshoi was not merely a performance. It was a revelation.

It was unforgettable.

It was eternal.

La recente presentazione del Grand Pas Classique di Paquita al Teatro Bolshoi è stata a dir poco trionfale: una serata di radiosa maestria, nobile tradizione e suprema maestria tecnica che ha ricordato a tutti coloro che vi hanno assistito perché il balletto classico rimane una delle forme d'arte più raffinate e trascendenti dell'umanità. Questo grand pas, uno dei gioielli più preziosi del repertorio classico, è emerso ancora una volta a Mosca con uno splendore che ha illuminato il palcoscenico e i cuori di tutti coloro che amano l'eterna bellezza del balletto.

Per comprendere il profondo significato di quest'opera, è necessario tornare alle sue origini. Il balletto Paquita fu coreografato per la prima volta nel 1846, ma fu il grande maestro Marius Petipa che, nel 1881, ne trasformò per sempre l'eredità. Per uno spettacolo di beneficenza in onore della celebre prima ballerina del Balletto Imperiale, Ekaterina Vazem, Petipa creò il Grand Pas Classique, inserendolo nel terzo atto come magnifica vetrina di purezza accademica. Questa aggiunta non ha fatto avanzare la narrazione, né intendeva farlo. Al contrario, ha celebrato l'essenza stessa della danza classica: la sua armonia, la sua geometria, la sua struttura cristallina e la sua capacità di elevare lo spirito umano oltre l'ordinario.

La musica, composta dall'incomparabile Ludwig Minkus, ha fornito la base perfetta per la visione di Petipa. La partitura di Minkus risplende di eleganza, chiarezza e nobile compostezza. Il grande adagio, arricchito da una sublime cadenza per violino, crea un'atmosfera di serena grandiosità, mentre le variazioni brillano di fascino, virtuosismo e irresistibile vitalità ritmica. Insieme, coreografia e musica formano un'unione di perfetto equilibrio: uno dei connubi più impeccabili tra movimento e suono nella storia del balletto.

All'inizio del XX secolo, la leggendaria Anna Pavlova abbracciò il Grand Pas Classique e lo portò trionfalmente in tutto il mondo. Pavlova, la cui arte possedeva una purezza eterea che non è mai stata superata, riconobbe la potenza unica di questo brano. Lo inserì nel repertorio della sua compagnia e divenne uno dei suoi più grandi successi. Ovunque lo danzasse, in Europa, nelle Americhe o in continenti lontani, affascinava immediatamente il pubblico. Le sue interpretazioni fecero sì che il Grand Pas Classique non svanisse mai nell'oscurità, ma rimanesse invece per sempre vivo, per sempre adorato, per sempre venerato.

In effetti, la storia ci ha benedetto con interpretazioni indimenticabili. Una di queste serate immortali si svolse nel 1983 al Metropolitan Opera House di New York. Quella notte magica, conservata per l'eternità nella registrazione, vide la partecipazione di una straordinaria costellazione di artisti: Cynthia Gregory, la cui autorità regale e la cui brillantezza abbagliante definirono la sua variazione; Cynthia Harvey, la cui raffinatezza e grazia lirica incarnavano i più nobili ideali dello stile classico; Fernando Bujones, la cui elevazione e nobiltà principesca ci ispirarono; e Susan Jaffe, la cui tecnica luminosa e la cui purezza espressiva elevarono l'esecuzione a un livello quasi soprannaturale. Erano quattro artiste in stato di grazia e la loro interpretazione rimane una delle più venerate nell'intera storia del balletto.

Oggi, quello stesso spirito rivive con rinnovato splendore a Mosca. Il Teatro Bolshoi, tempio sacro della danza, ha offerto ancora una volta un Grand Pas Classique di eccezionale distinzione. Il palcoscenico è diventato una tela vivente su cui una straordinaria generazione di ballerine ha dipinto visioni di perfezione. Eva Sergeenkova, Maria Koshkaryova, Anastasia Smirnova, Yaroslavna Kuprina, Daria Moseyeva, Eleonora Sevenard, Zoya Khamidullina, Sofia Maymula, Alyna Kovalyova e Taisiya Konovalova hanno ciascuna donato alla performance il loro splendore unico.

Le loro variazioni si sono dispiegate come gioielli preziosi, ognuna unica, ognuna indimenticabile. I développe si sono sollevati come petali che si schiudono, sostenuti da un controllo mozzafiato. I fouettés si sono girati con una precisione senza sforzo, ogni rotazione perfettamente centrata. I grand jetés si sono librati sul palco con l'illusione del volo stesso. I loro equilibri sembravano sospendere il tempo, i loro port de bras fluivano come poesia in movimento e i loro pas de bourrés sussurravano sul pavimento con una leggerezza celestiale.

Ciò che elevava ulteriormente la loro performance non era solo la loro brillantezza tecnica, ma la loro sensibilità musicale e la loro generosità artistica. Ogni movimento era accarezzato dalla musica, ogni frase plasmata con intelligenza e sentimento. La loro sincronizzazione era impeccabile, la loro unità assoluta, la loro eleganza irreprensibile. Sorridevano non come interpreti che eseguivano imprese difficili, ma come artisti che condividevano la bellezza con il mondo.

Lo splendore visivo della produzione accresceva l'incanto. I tutù, squisitamente disegnati in bianco e nero, evocavano una raffinatezza senza tempo. Brillavano sotto le luci del palco, accentuando ogni linea, ogni gesto, ogni posa scultorea. La messa in scena stessa era maestosa, dignitosa e luminosa, degna della grande tradizione che rappresenta.

Недавняя постановка «Большого классического па» из балета «Пакита» в Большом театре стала настоящим триумфом — вечером, полным блистательного мастерства, благородных традиций и высочайшего технического совершенства, который напомнил всем, кто стал его свидетелем, почему классический балет остается одним из самых изысканных и возвышенных видов искусства человечества. Этот гранд-па, одна из самых ценных жемчужин классического репертуара, вновь предстал в Москве с блеском, озарившим сцену и сердца всех, кто ценит вечную красоту балета.

Чтобы понять глубокое значение этого произведения, необходимо вернуться к его истокам. Балет «Пакита» был впервые поставлен в 1846 году, но именно великий мастер Мариус Петипа в 1881 году навсегда преобразил его наследие. Для благотворительного представления в честь знаменитой прима-балерины Императорского балета Екатерины Вазем Петипа создал «Большое классическое па», включив его в третий акт как великолепную демонстрацию академической чистоты. Это дополнение не продвигало сюжет и не ставило перед собой такой цели. Вместо этого оно воспевало саму суть классического танца — его гармонию, геометрию, кристаллическую структуру и способность возвышать человеческий дух над обыденностью.

Музыка, написанная несравненным Людвигом Минкусом, послужила идеальной основой для видения Петипа. Партитура Минкуса сияет элегантностью, ясностью и благородной сдержанностью. Грандиозное адажио, обогащенное возвышенной скрипичной каденцией, создает атмосферу безмятежного величия, а вариации искрятся очарованием, виртуозностью и неотразимой ритмической энергией. Вместе хореография и музыка образуют союз идеального равновесия — один из самых безупречных союзов движения и звука в истории балета.

В начале ХХ века легендарная Анна Павлова приняла Гранд Па Классик и триумфально пронесла его по всему миру. Павлова, чье мастерство обладало неземной чистотой, которая никогда не была превзойдена, осознала уникальную силу этого произведения. Она включила его в репертуар своей труппы, и он стал одним из её величайших успехов. Где бы она его ни исполняла — в Европе, Америке или на далёких континентах — он мгновенно покорял публику. Её выступления гарантировали, что Grand Pas Classique никогда не канет в забвение, а останется живым навсегда, навсегда любимым и навсегда почитаемым.

Действительно, история одарила нас незабываемыми интерпретациями. Один из таких бессмертных вечеров произошёл в 1983 году в Метрополитен-опера в Нью-Йорке. В тот волшебный вечер, запечатлённый на века в записи, участвовало необыкновенное созвездие артистов: Синтия Грегори, чья царственная власть и ослепительный блеск определяли её вариацию; Синтия Харви, чья утончённая манера и лирическая грация воплощали самые благородные идеалы классического стиля; Фернандо Бухонес, чья возвышенность и княжеское благородство вдохновляли нас; и Сьюзен Джаффе, чья сияющая техника и выразительная чистота подняли исполнение на почти сверхъестественный уровень. Это были четыре артистки в состоянии блаженства, и их интерпретация остается одной из самых почитаемых за всю историю балета.

Сегодня этот же дух с новой силой живет в Москве. Большой театр, этот священный храм танца, вновь представил Гранд-па-классик исключительного уровня. Сцена стала живым холстом, на котором замечательное поколение балерин рисовало картины совершенства. Ева Сергеенкова, Мария Кошкарёва, Анастасия Смирнова, Ярославна Куприна, Дарья Мосеева, Элеонора Севенард, Зоя Хамидуллина, София Маймула, Алина Ковалёва и Таисия Коновалова каждая внесла в представление свое неповторимое сияние.

Их вариации разворачивались, как драгоценные камни, каждая из них была уникальной, каждая незабываемой. Девелоппе поднимались, как распускающиеся лепестки, поддерживаемые с захватывающей дух точностью. Фуэте вращались с непринужденной точностью, каждый оборот был идеально центрирован. Гранд-жете парили по сцене, создавая иллюзию самого полета. Их баланс, казалось, останавливал время, их пор-де-бра струились, словно поэзия в движении, а па-де-бурре шептали по полу с небесной легкостью.

Что еще больше возвышало их выступление, так это не только техническое мастерство, но и музыкальная чуткость и художественная щедрость. Каждое движение было ласкаемо музыкой, каждая фраза была выстроена с умом и чувством. Их синхронность была безупречной, их единство — абсолютным, их элегантность — безупречной. Они улыбались не как исполнители, выполняющие сложные трюки, а как артисты, делящиеся красотой с миром.

Визуальное великолепие постановки усиливало очарование. Пачки, изысканно выполненные в черно-белых тонах, вызывали ощущение вневременной утонченности. Они мерцали под светом софитов, подчеркивая каждую линию, каждый жест, каждую скульптурную позу. Сама постановка была величественной, достойной и сияющей, достойной великой традиции, которую она представляет.

Saint Petersburg - Les Huguenots - 1 March 2026

There are evenings in the life of the theatre when time itself seems to fold, when past and present stand side by side beneath the glow of the chandelier, and history breathes again through living voices. Tonight, in the radiant modern hall of the Mariinsky Theatre, such a moment arrives. In St Petersburg—a city whose destiny has always been intertwined with grandeur, tragedy, and artistic immortality—the curtain rises once more on one of the supreme monuments of nineteenth-century lyric art: the vast and visionary masterpiece of Giacomo Meyerbeer.

When Les Huguenots first appeared before the world in Paris in 1836, at the august halls of the Paris Opéra, it was not merely a premiere—it was a revelation. Meyerbeer did not compose an opera; he constructed a universe. He fused history and human passion, private love and public catastrophe, into a monumental fresco of sound. The Wars of Religion, with their terrible climax in the St Bartholomew’s Day massacre, became in his hands not only a political tragedy, but an eternal meditation on faith, intolerance, courage, and sacrifice. The music breathes with astonishing vitality: intimate confessions blossom into vast choral cathedrals; delicate lyricism gives way to terrifying orchestral thunder; love itself stands fragile and luminous against the advancing shadow of violence.

Giacomo Meyerbeer

To witness this opera in St Petersburg is especially meaningful. This city, built on water and vision, has long been a sanctuary for great art and great risk. Here, audiences have always understood the scale of Meyerbeer’s ambition. His music speaks naturally in this imperial setting, where architecture itself seems composed in symphonic proportions.

Presiding over this evening is the legendary maestro Valery Gergiev, one of the defining conductors of our era. His presence at the podium is more than a guarantee of musical excellence—it is a continuation of a living tradition. Gergiev possesses that rare ability to illuminate not only the notes, but the emotional architecture behind them. Under his direction, Meyerbeer’s immense score does not merely unfold; it lives, breathes, and burns.

Around him gathers a constellation—a galaxy of Russian voices, heirs to one of the richest vocal traditions on earth. Their artistry reminds us that opera is not an artifact, but a living flame passed from generation to generation.

And yet, as we contemplate tonight’s performance, memory inevitably turns to one immortal figure who shaped the modern legacy of this work: Joan Sutherland. Her interpretation of Marguerite de Valois remains etched in the collective consciousness of opera lovers. With her incomparable technique, her radiant tone, and her sovereign command of bel canto style, she did not merely perform the role—she defined it. Her voice, at once celestial and human, revealed the full majesty and vulnerability of Meyerbeer’s heroine. In her singing, the past seemed to speak directly to the present.

Tonight, that lineage continues.

The theatre darkens. The murmur fades. The conductor raises his hand.

In that suspended instant, we stand not only in the present, but in continuity with every performance that has come before—with Paris in 1836, with imperial St Petersburg in the nineteenth century, with every singer and listener who has ever been moved by this extraordinary creation.

Soon, the first notes will emerge from silence.

And once again, Meyerbeer’s vast and trembling world will come alive.

Il y a des soirs, dans la vie théâtrale, où le temps semble se suspendre, où passé et présent se côtoient sous la lueur du lustre, et où l'histoire reprend vie à travers les voix des acteurs. Ce soir, dans la lumineuse salle moderne du Théâtre Mariinsky, un tel moment se produit. À Saint-Pétersbourg – ville dont le destin a toujours été intimement lié à la grandeur, à la tragédie et à l'immortalité artistique – le rideau se lève à nouveau sur l'un des monuments suprêmes de l'art lyrique du XIXe siècle : le chef-d'œuvre vaste et visionnaire de Giacomo Meyerbeer.

Lorsque Les Huguenots furent présentés au monde pour la première fois à Paris en 1836, dans les salles d'Auguste de l'Opéra, ce ne fut pas simplement une première – ce fut une révélation. Meyerbeer n'a pas composé un opéra ; il a construit un univers. Il a fusionné l'histoire et la passion humaine, l'amour intime et la catastrophe publique, en une fresque sonore monumentale. Les Guerres de Religion, avec leur terrible point culminant lors du massacre de la Saint-Barthélemy, sont devenues sous sa direction non seulement une tragédie politique, mais aussi une méditation éternelle sur la foi, l'intolérance, le courage et le sacrifice. La musique vibre d'une vitalité étonnante : des confessions intimes s'épanouissent en vastes cathédrales chorales ; un lyrisme délicat cède la place à un tonnerre orchestral terrifiant ; l'amour lui-même se dresse, fragile et lumineux, face à l'ombre grandissante de la violence.

Assister à cet opéra à Saint-Pétersbourg est une expérience particulièrement marquante. Cette ville, bâtie sur l'eau et la vision, est depuis longtemps un sanctuaire pour le grand art et la prise de risques. Ici, le public a toujours saisi l'ampleur de l'ambition de Meyerbeer. Sa musique s'exprime naturellement dans ce cadre impérial, où l'architecture elle-même semble composée selon des proportions symphoniques.

Ce soir, c'est le légendaire maestro Valery Gergiev, l'un des chefs d'orchestre les plus emblématiques de notre époque, qui dirige l'orchestre. Sa présence au podium est plus qu'une garantie d'excellence musicale : elle perpétue une tradition vivante. Gergiev possède ce don rare d'illuminer non seulement les notes, mais aussi l'architecture émotionnelle qui les sous-tend. Sous sa direction, l'immense partition de Meyerbeer ne se contente pas de se déployer ; elle vit, respire et s'embrase.

Autour de lui se rassemble une constellation – une galaxie de voix russes, héritières de l'une des plus riches traditions vocales au monde. Leur art nous rappelle que l'opéra n'est pas un artefact, mais une flamme vivante transmise de génération en génération.

Et pourtant, tandis que nous contemplons la représentation de ce soir, le souvenir se tourne inévitablement vers une figure immortelle qui a façonné l'héritage moderne de cette œuvre : Joan Sutherland. Son interprétation de Marguerite de Valois reste gravée dans la mémoire collective des mélomanes. Avec sa technique incomparable, son timbre rayonnant et sa maîtrise souveraine du bel canto, elle n'a pas simplement interprété le rôle – elle l'a défini. Sa voix, à la fois céleste et humaine, a révélé toute la majesté et la vulnérabilité de l'héroïne de Meyerbeer. Dans son chant, le passé semblait parler directement au présent.

Ce soir, cette lignée se poursuit.

Le théâtre s'obscurcit. Le murmure s'estompe. Le chauffeur lève la main.

Dans cet instant suspendu, nous sommes non seulement ancrés dans le présent, mais aussi dans la continuité de toutes les représentations qui nous ont précédés : Paris en 1836, Saint-Pétersbourg impériale au XIXe siècle, chaque chanteur et chaque auditeur qui a été touché par cette création extraordinaire.

Bientôt, les premières notes émergeront du silence.

Et une fois encore, le vaste et vibrant univers de Meyerbeer s'animera.

В жизни театра бывают вечера, когда само время словно складывается воедино, когда прошлое и настоящее стоят бок о бок под сиянием люстры, и история вновь дышит живыми голосами. Сегодня вечером в сияющем современном зале Мариинского театра наступает именно такой момент. В Санкт-Петербурге — городе, чья судьба всегда была переплетена с величием, трагедией и художественным бессмертием, — занавес вновь поднимается над одним из величайших памятников лирического искусства XIX века: грандиозным и провидческим шедевром Джакомо Мейербера.

Когда «Гугеноты» впервые предстали перед миром в Париже в 1836 году, в августовских залах Парижской оперы, это была не просто премьера — это было откровение. Мейербер не сочинил оперу; я создал вселенную. Он объединил историю и человеческие страсти, личную любовь и общественную катастрофу в монументальную звуковую фреску. Религиозные войны, с их ужасающей кульминацией в Варфоломеевской ночи, в его руках стали не только политической трагедией, но и вечным размышлением о вере, нетерпимости, мужестве и самопожертвовании. Музыка дышит поразительной жизненной силой: сокровенные признания расцветают в величественные хоровые соборы; тонкий лиризм уступает место ужасающему оркестровому грому; сама любовь хрупко и сияюще противостоит надвигающейся тени насилия.

Увидеть эту оперу в Санкт-Петербурге особенно значимо. Этот город, построенный на воде и величии, долгое время был пристанищем для великого искусства и великого риска. Здесь публика всегда понимала масштаб амбиций Мейербера. Его музыка звучит естественно в этой имперской обстановке, где сама архитектура кажется сочиненной в симфонических масштабах.

Председателем этого вечера является легендарный маэстро Валерий Гергиев, один из определяющих дирижеров нашей эпохи. Его присутствие за дирижерским пультом – это не просто гарантия музыкального совершенства, это продолжение живой традиции. Гергиев обладает редкой способностью освещать не только ноты, но и эмоциональную структуру, стоящую за ними. Под его руководством грандиозная партитура Мейербера не просто разворачивается; она живет, дышит и пылает.

Вокруг него собирается созвездие – галактика русских голосов, наследников одной из богатейших вокальных традиций на земле. Их мастерство напоминает нам, что опера – это не артефакт, а живое пламя, передаваемое из поколения в поколение.

И все же, размышляя о сегодняшнем представлении, память неизбежно обращается к одной бессмертной фигуре, сформировавшей современное наследие этого произведения: Джоан Сазерленд. Ее интерпретация Маргариты де Валуа навсегда запечатлена в коллективном сознании любителей оперы. Благодаря своей несравненной технике, сияющему тембру и безупречному владению стилем бельканто, она не просто исполнила роль – она определила ее. Её голос, одновременно небесный и человеческий, раскрыл всю величественность и уязвимость героини Мейербера. В её пении прошлое, казалось, обращалось непосредственно к настоящему.

Сегодня эта преемственность продолжается.

Театр погружается во тьму. Шум затихает. Водитель поднимает руку.

В этот застывший миг мы стоим не только в настоящем, но и в преемственности со всеми предыдущими представлениями — с Парижем 1836 года, с имперским Санкт-Петербургом XIX века, со всеми певцами и слушателями, которых когда-либо трогало это необыкновенное творение.

Вскоре из тишины прозвучат первые ноты.

И снова огромный и трепетный мир Мейербера оживёт.

Paris - Le Parc - Léonore Baulac & Florent Melac

Ce mercredi 25 février 2026 au soir, l’Opéra national de Paris s’illuminera une dernière fois pour clore la série de représentations de ce chef-d’œuvre intemporel, Le Parc, créé par le grand chorégraphe Angelin Preljocaj sur la musique sublime de Wolfgang Amadeus Mozart. Ce ballet, devenu emblématique, est une méditation profonde sur l’amour, le désir et la découverte de l’autre. Dans un jardin à la française, entre raffinement du Grand Siècle et modernité chorégraphique, les corps deviennent langage, les regards deviennent poésie, et le mouvement devient émotion pure.

Pour cette ultime soirée, la scène accueillera deux étoiles majeures de la danse française, Léonore Baulac et Florent Melac, deux artistes d’une maturité exceptionnelle, dont la sensibilité artistique et la profondeur interprétative promettent une incarnation inoubliable de ce ballet si singulier.

Léonore Baulac, l’une des ballerines les plus brillantes de sa génération et sans doute l’une des plus fascinantes de France aujourd’hui, possède cette rare capacité à transcender tous les styles. Elle a déjà illuminé le répertoire classique dans des rôles majeurs tels qu’Odette-Odile dans Le Lac des cygnes, où elle a su incarner avec une intelligence remarquable la dualité entre la pureté lyrique du cygne blanc et la virtuosité incisive du cygne noir, exécutant des fouettés d’une précision éclatante et des équilibres suspendus d’une maîtrise souveraine.

Sa Nikiya dans La Bayadère a révélé une spiritualité bouleversante, avec des arabesques infinies, un travail sur pointe d’une délicatesse irréelle et un contrôle du souffle qui donnait l’impression qu’elle flottait au-dessus de la scène. En Gamzatti, elle s’est montrée impérieuse, avec une technique tranchante, des pirouettes multiples parfaitement centrées et une autorité dramatique captivante.

Son Aurora dans La Belle au bois dormant a démontré une pureté académique exemplaire, notamment dans le redoutable Adage de la Rose, où ses équilibres prolongés, son aplomb et son contrôle absolu de l’axe ont témoigné d’une technique impériale. Sa Kitri, explosive et brillante, a révélé une virtuosité éblouissante, avec des manèges rapides, des grands jetés d’une amplitude exceptionnelle et une musicalité pétillante.

Mais au-delà de la technique, c’est son style unique qui la distingue : un épaulement raffiné, un port de bras exquis, une musicalité profonde, et surtout cette capacité rare à habiter pleinement chaque personnage. Elle est une ballerine polyvalente dans le sens le plus noble du terme — tous les styles lui appartiennent, du classique le plus pur au contemporain le plus audacieux.

Florent Melac, quant à lui, a confirmé au fil des années qu’il est pleinement digne du titre d’étoile. Sa présence scénique est magnétique, presque cinématographique, évoquant les grandes figures du cinéma. Il possède une aura puissante, une noblesse naturelle et une intensité dramatique remarquable. Sa technique est solide et élégante : ses tours sont précis, ses sauts possèdent un ballon généreux, et son partnering est d’une sécurité et d’une fluidité exemplaires.

Mais ce qui le distingue particulièrement est sa force d’interprétation. Il ne danse pas seulement les pas — il vit les rôles. Son regard, sa respiration, la tension de son corps racontent une histoire à chaque instant. Il est un véritable acteur de la danse.

Dans Le Parc, ces deux artistes donneront vie à une relation d’une grande subtilité émotionnelle. Ce ballet exige une qualité de mouvement très particulière : des lignes brisées, des suspensions, des élans soudains, des abandons contrôlés. Il exige aussi une connexion absolue entre les partenaires. Le célèbre pas de deux final, avec son envolée et son baiser suspendu dans l’espace, est l’un des moments les plus emblématiques du ballet contemporain. Il requiert une confiance totale, un contrôle technique extrême et une sincérité émotionnelle profonde.

Avec Léonore Baulac et Florent Melac, ce moment atteindra sans aucun doute une intensité exceptionnelle. Leur sensibilité, leur intelligence artistique et leur alchimie naturelle feront naître une vérité scénique rare. Leur regard, leur présence, leur écoute mutuelle captiveront le public et feront vibrer chaque instant.

Cette soirée s’annonce comme un moment de grâce, une rencontre avec deux artistes au sommet de leur art. Une célébration de la beauté, de l’émotion et de l’excellence.

Un ballet exquis.

Une interprétation magistrale.

Et une dernière représentation qui promet d’être absolument inoubliable.

On Wednesday evening, February 25, 2026, the Paris Opera will light up one last time to close the run of performances of this timeless masterpiece, Le Parc, created by the renowned choreographer Angelin Preljocaj to the sublime music of Wolfgang Amadeus Mozart. This iconic ballet is a profound meditation on love, desire, and the discovery of the other. In a French formal garden, between the refinement of the Grand Siècle and choreographic modernity, bodies become language, glances become poetry, and movement becomes pure emotion.

For this final evening, the stage will welcome two leading stars of French dance, Léonore Baulac and Florent Melac, two exceptionally mature artists whose artistic sensitivity and interpretive depth promise an unforgettable embodiment of this unique ballet.

Léonore Baulac, one of the most brilliant ballerinas of her generation and undoubtedly one of the most captivating in France today, possesses the rare ability to transcend all styles. She has already illuminated the classical repertoire in major roles such as Odette-Odile in Swan Lake, where she embodied with remarkable intelligence the duality between the lyrical purity of the white swan and the incisive virtuosity of the black swan, executing fouettés of dazzling precision and suspended balances of sovereign mastery.

Her Nikiya in La Bayadère revealed a profoundly moving spirituality, with endless arabesques, ethereal pointe work, and breath control that gave the impression she was floating above the stage. As Gamzatti, she was commanding, with a sharp technique, perfectly centered pirouettes, and a captivating dramatic authority.

Her Aurora in The Sleeping Beauty demonstrated exemplary academic purity, particularly in the formidable Rose Adagio, where her sustained balances, poise, and absolute control of her axis testified to an imperial technique. Her Kitri, explosive and brilliant, revealed dazzling virtuosity, with rapid turns, grand jetés of exceptional amplitude, and sparkling musicality.

But beyond technique, it is her unique style that distinguishes her: refined shoulder support, exquisite arm movements, profound musicality, and above all, that rare ability to fully inhabit each character. She is a versatile ballerina in the noblest sense of the word—all styles belong to her, from the purest classical to the most daring contemporary.

Florent Melac, for his part, has confirmed over the years that he is fully worthy of the title of étoile. His stage presence is magnetic, almost cinematic, evoking the great figures of film. He possesses a powerful aura, a natural nobility, and remarkable dramatic intensity. His technique is solid and elegant: his turns are precise, his jumps have a generous spring, and his partnering is exceptionally secure and fluid.

But what truly distinguishes him is his interpretive power. He doesn't just dance the steps—he lives the roles. His gaze, his breath, the tension in his body tell a story at every moment. He is a true actor in the dance.

In Le Parc, these two artists will bring to life a relationship of great emotional subtlety. This ballet demands a very particular quality of movement: broken lines, suspensions, sudden bursts of energy, controlled surrenders. It also demands an absolute connection between the partners. The famous final pas de deux, with its soaring leap and kiss suspended in mid-air, is one of the most iconic moments in contemporary ballet. It requires total trust, extreme technical control, and profound emotional sincerity.

With Léonore Baulac and Florent Melac, this moment will undoubtedly reach an exceptional intensity. Their sensitivity, artistic intelligence, and natural chemistry will give rise to a rare theatrical truth. Their gaze, their presence, their mutual attentiveness will captivate the audience and make every moment resonate.

This evening promises to be a moment of grace, an encounter with two artists at the peak of their craft. A celebration of beauty, emotion, and excellence.

An exquisite ballet.

A masterful interpretation.

And a final performance that promises to be absolutely unforgettable.

В среду вечером, 25 февраля 2026 года, Парижская опера в последний раз зажжет свет, чтобы завершить серию представлений этого нестареющего шедевра — балета «Парк», созданного известным хореографом Анжеленом Прельжокажем на возвышенную музыку Вольфганга Амадея Моцарта. Этот культовый балет — глубокое размышление о любви, желании и открытии другого. В французском формальном саду, между изысканностью «Великого века» и хореографической современностью, тела становятся языком, взгляды — поэзией, а движение — чистой эмоцией.

В этот заключительный вечер на сцену выйдут две ведущие звезды французского танца, Леонора Болак и Флоран Мелак, два исключительно зрелых артиста, чья художественная чуткость и глубина интерпретации обещают незабываемое воплощение этого уникального балета.

Леонора Болак, одна из самых блестящих балерин своего поколения и, несомненно, одна из самых очаровательных во Франции сегодня, обладает редкой способностью преодолевать все стили. Она уже блистала в классическом репертуаре в таких главных ролях, как Одетта-Одиль в «Лебедином озере», где с поразительной тонкостью воплотила двойственность лирической чистоты белого лебедя и виртуозной грации черного лебедя, исполняя фуэте с ослепительной точностью и балансируя с абсолютным мастерством.

Ее Никия в «Баядере» продемонстрировала глубоко трогательную духовность, с бесконечными арабесками, неземной работой на пуантах и ​​контролем дыхания, создававшим впечатление, что она парит над сценой. В роли Гамцатти она была властна, обладая отточенной техникой, идеально выверенными пируэтами и пленительной драматической силой.

Ее Аврора в «Спящей красавице» продемонстрировала образцовую академическую чистоту, особенно в впечатляющем «Розовом адажио», где ее устойчивое равновесие, грация и абсолютный контроль над осью свидетельствовали о имперской технике. Ее Китри, взрывная и блестящая, продемонстрировала ослепительную виртуозность, с быстрыми поворотами, гранд-жете исключительной амплитуды и искрящейся музыкальностью.

Но помимо техники, ее отличает уникальный стиль: утонченная поддержка плеч, изысканные движения рук, глубокая музыкальность и, прежде всего, редкая способность полностью вживаться в каждый образ. Она — разносторонняя балерина в самом благородном смысле этого слова — ей принадлежат все стили, от чистейшего классического до самого смелого современного.

Флоран Мелак, со своей стороны, за эти годы подтвердил, что он полностью достоин звания звезды. Его сценическое присутствие магнетично, почти кинематографично, вызывая в памяти великих деятелей кино. Он обладает мощной аурой, природным благородством и замечательной драматической интенсивностью. Его техника прочна и элегантна: повороты точны, прыжки отличаются большой пружинистостью, а партнерство исключительно уверенное и плавное.

Но что действительно отличает его, так это его исполнительская сила. Он не просто танцует шаги — он проживает роли. Его взгляд, его дыхание, напряжение в теле рассказывают историю в каждый момент. Он — настоящий актёр в танце.

В «Ле Парке» эти два артиста воплотят в жизнь отношения, отличающиеся невероятной эмоциональной тонкостью. Этот балет требует особого качества движений: ломаные линии, зависания, внезапные всплески энергии, контролируемые капитуляции. Он также требует абсолютной связи между партнёрами. Знаменитый финальный па-де-де с его парящим прыжком и поцелуем, зависшим в воздухе, — один из самых знаковых моментов в современном балете. Он требует полного доверия, предельного технического контроля и глубокой эмоциональной искренности.

Вместе с Леонорой Болак и Флораном Мелаком этот момент, несомненно, достигнет исключительной интенсивности. Их чувствительность, художественный интеллект и естественная химия породят редкую театральную правду. Их взгляд, их присутствие, их взаимная внимательность очаруют зрителей и сделают каждый момент незабываемым.

Этот вечер обещает стать моментом изящества, встречей двух артистов на пике своего мастерства. Праздником красоты, эмоций и совершенства.

Изысканный балет.

Мастерское исполнение.

И заключительное представление, которое обещает быть абсолютно незабываемым.

Saint Petersburg - Mariinsky II - Bizet - Carmen - Viktoria Tereshkina / Renata Shakirova

The stage of the Mariinsky II will become, on February 26 and 27, the epicenter of emotion, history, and artistic greatness during the tribute festival honoring Rodion Shchedrin and the immortal legacy of Maya Plisetskaya. In this magnificent modern auditorium, whose noble architecture and crystalline acoustics elevate every gesture and every note, ballet lovers will be offered a rare gift: two unforgettable evenings of Carmen Suite, performed by two of the greatest ballerinas of our time, Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova. These are not simply performances—they are revelations of character, technique, and artistic truth at the highest level of ballet.

Dans quelques jours, le magnifique Mariinsky II s’illuminera à nouveau pour accueillir un événement d’une grandeur exceptionnelle, un moment où l’architecture, la musique et la danse s’uniront dans une harmonie parfaite. Cet auditorium, véritable joyau de modernité et d’élégance, est un temple consacré à l’art du ballet. Sa vaste salle, aux lignes pures et contemporaines, enveloppe le spectateur dans une atmosphère d’intimité et de majesté à la fois. Depuis les loges, la vue embrasse toute la scène dans sa splendeur, tandis que la fosse d’orchestre, parfaitement intégrée, laisse monter le souffle vivant de la musique. Le Mariinsky II n’est pas seulement un théâtre — c’est une cathédrale de la danse, où chaque geste prend une dimension éternelle.

C’est dans ce cadre sublime que régneront deux figures impériales du ballet russe contemporain, Viktoria Tereshkina et Renata Shakirova, véritables reines du ballet en Russie. Leur présence incarne la continuité de la grande tradition du Mariinsky Theatre, héritière directe de l’école impériale, où la pureté académique se conjugue avec l’expressivité dramatique la plus profonde.

Toutes deux ont déjà conquis les sommets du répertoire classique, incarnant les rôles les plus exigeants avec une maîtrise souveraine. Dans Le Lac des cygnes, elles ont donné vie à Odette et Odile avec une dualité fascinante — Odette, d’une fragilité éthérée, soutenue par des équilibres suspendus et des ports de bras d’une douceur infinie, et Odile, éclatante de virtuosité, triomphant dans les redoutables fouettés en tournant, exécutés avec une précision implacable et une assurance rayonnante.

Dans La Belle au bois dormant, elles ont incarné Aurora avec une pureté académique exemplaire. Le célèbre Adage de la Rose, avec ses équilibres prolongés en attitude et ses transitions d’une difficulté extrême, est devenu sous leur contrôle un moment de perfection absolue. Leur capacité à maintenir l’axe, à stabiliser le centre du corps, et à prolonger le mouvement dans une suspension presque irréelle témoigne d’une technique transcendante.

Dans Raymonda, elles ont brillé par leur noblesse et leur autorité. Les équilibres en arabesque, les développés à la hauteur extrême, les pirouettes multiples parfaitement centrées, et les variations riches en batterie et en épaulement ont révélé leur domination totale du langage classique. Chaque mouvement était sculpté, chaque ligne parfaite, chaque transition fluide et organique.

Dans La Bayadère, elles ont incarné aussi bien la pureté spirituelle de Nikiya que la puissance éclatante de Gamzatti. Les équilibres impossibles sur pointe, les arabesques infinies, les tours en attitude d’une stabilité parfaite, et les sauts d’une légèreté aérienne ont démontré leur contrôle absolu du corps. Leur ballon — cette qualité de suspension dans le saut — donne l’illusion qu’elles défient la gravité.

Mais c’est peut-être dans Giselle qu’elles ont atteint l’apogée de leur art. Ce rôle, sommet du romantisme, exige une transformation totale. Dans le premier acte, leur Giselle est vivante, lumineuse, fragile, avec des petits allegros d’une précision cristalline, des changements de direction rapides, des équilibres délicats. Puis, dans le second acte, elles deviennent presque immatérielles. Le travail sur pointe atteint une dimension surnaturelle : des pas glissés silencieux, des arabesques suspendues, des équilibres d’une durée irréelle, des déplacements qui semblent flotter dans l’air. Leur contrôle du poids, leur utilisation du souffle, et leur musicalité créent l’illusion d’un esprit, d’une présence venue d’un autre monde.

Leur maîtrise des éléments techniques les plus redoutables est tout simplement stupéfiante. Les pirouettes multiples, les manèges rapides, les grands jetés parfaitement ouverts, les développés à la hauteur extrême, les équilibres prolongés sur pointe, les transitions complexes entre les positions — tout cela est exécuté avec une facilité apparente qui masque une difficulté immense. Ce qui est, en réalité, d’une complexité extrême, devient sous leurs corps un langage naturel, fluide, évident.

Leur force réside aussi dans leur épaulement — cette subtile coordination des épaules, de la tête et du regard qui donne vie au mouvement. Leur port de bras respire, leur dos parle, leur regard raconte une histoire. Elles ne se contenteront pas d’exécuter la chorégraphie : elles la transcenderont.

Viktoria Tereshkina incarnera la grandeur impériale, la précision sculpturale, la maîtrise absolue. Sa danse est une architecture vivante, construite avec rigueur, intelligence et autorité.

Renata Shakirova incarnera le feu, la spontanéité, la liberté expressive. Sa danse est une flamme vivante, imprévisible, vibrante, profondément humaine.

Toutes deux possèdent cette aura rare qui distingue les grandes ballerines — une présence magnétique qui captive instantanément le regard et suspend le temps.

Dans la splendeur du Mariinsky II, elles ne seront pas seulement des interprètes. Elles seront les héritières d’une tradition sacrée, les souveraines d’un art qui continue de vivre, de respirer et de bouleverser.

Et le public, témoin privilégié de cette rencontre avec l’excellence absolue, assistera à un moment qui restera gravé dans la mémoire comme l’expression la plus pure et la plus sublime du ballet.

In just a few days, the magnificent stage of the Mariinsky II will become the setting for an extraordinary artistic event: a tribute to the great Rodion Shchedrin and the immortal legacy of Maya Plisetskaya, through one of the most powerful and revolutionary ballets of the twentieth century—Carmen Suite. This will not simply be another performance. It will be an encounter with greatness, a rare opportunity to witness two of the most exceptional ballerinas of our time, Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova, each bringing her own unique genius to one of the most demanding and iconic roles in ballet history.

The Mariinsky II, with its modern elegance, luminous acoustics, and noble architectural presence, will provide the perfect setting for this masterpiece. From the moment the curtain rises, the audience will feel the electricity of anticipation. This great auditorium, a temple of ballet in the cultural heart of Saint Petersburg, will once again affirm its place as one of the most important stages in the world. To experience ballet here is already a privilege; to witness these artists in this role will be something truly unforgettable.

Carmen Suite, choreographed by Alberto Alonso to the unforgettable music of Georges Bizet, brilliantly reimagined by Shchedrin, will demand from its interpreters not only supreme technical mastery but also profound dramatic intelligence. This choreography will challenge every aspect of the ballerina’s artistry. It will require extreme precision, iron control, explosive strength, and an extraordinary capacity for characterization. Every movement will be sculptural, every pause filled with tension, every gesture charged with emotional meaning. The ballerina must not only dance—she must become Carmen.

On the first evening, Viktoria Tereshkina will undoubtedly create a Carmen of monumental authority and majestic power. She will bring to the role her extraordinary technical command, her flawless academic purity, and her exceptional dramatic presence. Her lines will be impeccable, her balances sustained with breathtaking security, her movements precise yet deeply expressive. Tereshkina will embody a Carmen of aristocratic strength, a woman fully aware of her seductive power, proud, untouchable, and sovereign.

Her interpretation will likely emphasize Carmen’s grandeur and tragic inevitability. She will move with a regal calm, her presence dominating the stage with magnetic intensity. Every gesture will be deliberate, every look meaningful. Her Carmen will not seek attention—she will command it effortlessly. Her technical brilliance will serve the character, never overshadow it, creating a portrayal of immense depth, dignity, and dramatic force.

Opposite her, Don José, performed by Roman Belyakov, will bring strength, elegance, and emotional depth to the role. His technique will be noble and secure, his partnering attentive and refined. He will portray José’s inner conflict with sincerity and dramatic conviction, creating a powerful and emotionally charged relationship with Tereshkina’s Carmen.

On the following evening, Renata Shakirova will present a completely different vision—equally compelling, yet uniquely her own. Shakirova will bring fire, spontaneity, and irresistible vitality to the role. Her technique, dazzling in its brilliance and freedom, will allow her to explore the choreography with extraordinary musicality and expressive nuance. Her movements will be alive, breathing with emotion, unpredictability, and sensual energy.

Her Carmen will likely be more impulsive, more dangerous, more intoxicatingly human. She will embody freedom itself—a spirit that refuses to be controlled. Her expressive upper body, her fluid arms, her sharp musical accents, and her radiant stage presence will create a Carmen of burning intensity and emotional immediacy. She will captivate not through distance, but through closeness, drawing the audience into her world with irresistible magnetism.

Her Don José, performed by Timur Askerov, will bring powerful dramatic commitment and elegant technique. His presence will be strong, passionate, and deeply expressive. His portrayal will reveal José’s vulnerability, obsession, and tragic destiny, creating a partnership filled with dramatic truth and emotional tension.

Presiding over these evenings will be the immense musical authority of Valery Gergiev, one of the greatest conductors of our time. His interpretation will bring depth, intensity, and extraordinary dramatic clarity to Shchedrin’s score. Under his direction, the orchestra will not merely accompany the dancers—it will become an equal partner in the drama. Every phrase will breathe, every accent will sharpen the choreography, every silence will carry weight and meaning. His presence alone will elevate the performances to the highest artistic level.

The choreography itself will reveal its full complexity and genius. It will demand absolute control, sculptural strength, and fearless emotional commitment. The dancers will hold extreme positions, shift suddenly from stillness to explosive motion, and express profound psychological tension through movement alone. It is choreography that tests not only the body, but the soul of the artist.

These two evenings will offer the rare privilege of witnessing two supreme ballerinas, each revealing different facets of Carmen’s eternal mystery.

Tereshkina will embody a Carmen of majestic authority, sculptural clarity, and tragic grandeur—a woman of destiny, untouchable and sovereign.

Shakirova will embody a Carmen of fire, sensuality, and emotional immediacy—a woman of instinct, freedom, and irresistible life.

Both will bring charisma, magnetic presence, and that rare aura that transforms performance into legend. Both will captivate completely, each in her own unique way, each revealing the infinite richness of this masterpiece.

In the magnificent Mariinsky II, these performances will stand as a celebration of ballet at its highest level—a union of music, movement, drama, and human expression. They will be evenings of passion, mastery, and transcendence.

A program not to be missed.

An encounter with greatness that will live forever in memory.

Через несколько дней великолепный Мариинский II вновь озарится светом, чтобы принять событие исключительного масштаба, момент, когда архитектура, музыка и танец сольются в идеальной гармонии. Этот зал, настоящая жемчужина современности и элегантности, — храм, посвященный искусству балета. Его огромный зал с чистыми, современными линиями окутывает зрителя атмосферой одновременно интимности и величия. Из лож открывается вид на всю сцену во всем ее великолепии, а идеально интегрированная оркестровая яма позволяет живому дыханию музыки взмыть ввысь. Мариинский II — это не просто театр, это собор танца, где каждый жест обретает вечное измерение.

Именно в этой возвышенной обстановке будут царить две имперские фигуры современного русского балета, Виктория Терешкина и Рената Шакирова, истинные королевы балета в России. Их присутствие воплощает преемственность великой традиции Мариинского театра, прямого наследника императорской школы, где академическая чистота сочетается с глубочайшей драматической выразительностью. Обе уже покорили вершины классического репертуара, мастерски исполняя самые сложные роли. В «Лебедином озере» они оживили Одетту и Одиль, создав захватывающую двойственность: Одетта, неземная, хрупкая, поддерживаемая балансом в подвешенном состоянии и бесконечно тонкими движениями рук, и Одиль, сияющая виртуозностью, триумфально исполняющая сложные фуэте ан турнан, выполненные с непреклонной точностью и лучезарной уверенностью.

В «Спящей красавице» они изобразили Аврору с образцовой академической чистотой. Знаменитое «Розовое адажио» с его продолжительными балансами и чрезвычайно сложными переходами под их мастерством стало моментом абсолютного совершенства. Их способность сохранять ось, стабилизировать корпус и продлевать движение в почти нереальном подвешенном состоянии свидетельствует о трансцендентной технике.

В «Раймонде» они сияли благородством и авторитетом. Балансы в арабесках, вытягивания на невероятную высоту, идеально выверенные пируэты и вариации, богатые ударными движениями и подушечками, демонстрировали их полное мастерство владения классическим языком. Каждое движение было выточено, каждая линия совершенна, каждый переход плавный и органичный.

В «Баядере» они воплотили в себе как духовную чистоту Никии, так и сияющую силу Гамзатти. Невероятные балансы на пуантах, бесконечные арабески, повороты в позе идеальной устойчивости и прыжки неземной легкости демонстрировали их абсолютный контроль над телом. Их балетная грация — эта воздушная зависание в прыжке — создает иллюзию того, что они бросают вызов гравитации.

Но, возможно, именно в «Жизели» они достигли вершины своего искусства. Эта роль, вершина романтизма, требует полного преображения. В первом акте их Жизель — яркая, сияющая, хрупкая, с кристально точными маленькими аллегро, быстрыми сменами направления и изящными балансами. Затем, во втором акте, они становятся почти нематериальными. Их работа на пуантах достигает сверхъестественного измерения: бесшумные скользящие шаги, подвешенные арабески, балансы нереальной продолжительности, движения, которые, кажется, парят в воздухе. Контроль веса, использование дыхания и музыкальность создают иллюзию духа, присутствия из другого мира.

Их мастерство в самых сложных технических элементах просто поразительно. Многочисленные пируэты, быстрые повороты, идеально открытые гранд жете, вытягивания на невероятную высоту, продолжительные балансы на пуантах, сложные переходы между позициями — всё это исполняется с кажущейся лёгкостью, которая скрывает огромную сложность. То, что на самом деле чрезвычайно сложно, становится под их телами естественным, плавным и самоочевидным языком.

Их сила также заключается в движениях плеч — в той тонкой координации плеч, головы и взгляда, которая оживляет движение. Движения их рук дышат, их спины говорят, их глаза рассказывают историю. Они не просто исполнят хореографию: они превзойдут её.

Виктория Терешкина воплотит имперское величие, скульптурную точность и абсолютное мастерство. Её танец — это живая архитектура, построенная с тщательностью, интеллектом и авторитетом.

Рената Шакирова воплотит огонь, спонтанность и выразительную свободу. Её танец — это живое пламя, непредсказуемое, яркое и глубоко человечное.

Обе обладают той редкой аурой, которая отличает великих балерин — магнетическим присутствием, которое мгновенно приковывает взгляд и останавливает время.

Il palcoscenico del Mariinsky II è diventato, il 26 e 27 febbraio, l'epicentro di emozioni, storia e grandezza artistica durante il festival tributo in onore di Rodion Ščedrin e dell'immortale eredità di Maya Plisetskaya. In questo magnifico auditorium moderno, la cui nobile architettura e l'acustica cristallina esaltano ogni gesto e ogni nota, agli amanti del balletto è stato offerto un dono raro: due indimenticabili serate di Carmen Suite, eseguite da due delle più grandi ballerine del nostro tempo, Viktoria Tereshkina e Renata Shakirova. Non si sono trattate di semplici spettacoli: sono state rivelazioni di carattere, tecnica e verità artistica ai massimi livelli del balletto.

Questo straordinario balletto, coreografato da Alberto Alonso e basato sulla brillante e drammatica trascrizione di Ščedrin dell'immortale musica di Georges Bizet, rimane una delle opere più impegnative e psicologicamente complesse del repertorio del Teatro Mariinsky. La sua coreografia è ingannevolmente austera eppure profondamente difficile, e richiede una precisione tecnica assoluta, un'esplosiva reattività musicale e, soprattutto, una completa trasformazione drammatica. Ogni movimento deve parlare; ogni silenzio deve ardere di significato. La ballerina deve combinare forza scultorea con sensualità felina, un attacco ritmico tagliente con un'espressività liquida e un controllo incrollabile con un abbandono emotivo.

La prima sera, Viktoria Tereshkina ha eseguito una Carmen di travolgente autorità e maestoso magnetismo. La sua presenza da sola dominava il palco con un'aura di inevitabilità. L'interpretazione di Tereshkina è stata regale, imperiosa e scultorea: le sue linee scolpite con una chiarezza di diamante, i suoi equilibri sostenuti con un controllo mozzafiato, il suo fraseggio musicale raffinato e intelligente. La sua tecnica è semplicemente sovrana: un gioco di piedi impeccabile, un posizionamento impeccabile e una straordinaria forza attraverso il busto le hanno permesso di plasmare la coreografia spigolosa ed espressiva di Alonso con assoluta maestria.

Ma al di là della brillantezza tecnica, è stata la sua caratterizzazione a elevare la performance alla grandezza. La Carmen di Tereshkina era una donna pienamente consapevole del suo potere: pericolosa, orgogliosa e intoccabile. Il suo sguardo trasmetteva sfida, seduzione e destino. Si muoveva con determinazione felina, ogni passo permeato di profondità psicologica. C'era un nobile fatalismo nella sua interpretazione, la sensazione che Carmen accettasse il suo destino con impavida dignità. Era una Carmen di grandiosità, di tragica maestà, di irresistibile autorità.

Di fronte a lei, Don José, interpretato da Roman Belyakov, era superbo: tecnicamente impeccabile e drammaticamente avvincente. La sua danza univa forza e vulnerabilità, la sua coppia sicura e sensibile. Trasmetteva la discesa emotiva di José con toccante sincerità, la sua presenza nobile ma sempre più tormentata, creando una potente tensione drammatica con la maestosa Carmen di Tereshkina.

La sera successiva, Renata Shakirova offriva una visione di Carmen completamente diversa, ma altrettanto affascinante. Laddove Tereshkina era imperiale e monumentale, Shakirova era incandescente e pericolosamente viva. La sua Carmen era impulsiva, ardente e inebriantemente sensuale: una creatura fatta di istinto e passione, imprevedibile e irresistibilmente umana.

La tecnica di Shakirova è abbagliante nella sua brillantezza e libertà. I ​​suoi movimenti possiedono una straordinaria elasticità e spontaneità musicale. I suoi passi brillavano di precisione, senza mai apparire meccanici; la parte superiore del corpo respirava con fluidità espressiva. Possiede la rara capacità di fondere virtuosismo tecnico e autenticità emotiva, facendo sì che ogni movimento sembrasse nato dal momento.

La sua interpretazione enfatizzava la giovinezza di Carmen, la sua incoscienza, la sua sete di libertà. C'erano una crudeltà giocosa, una seduzione provocante e una vena di vulnerabilità che rendevano la sua interpretazione profondamente toccante. La sua Carmen non dominava per la distanza, ma per l'immediatezza emotiva: attirava il pubblico nel suo mondo e lo teneva prigioniero fino al tragico momento finale.

Il suo Don José, interpretato da Timur Askerov, era altrettanto magnifico. La sua danza era potente, elegante e profondamente espressiva. La sua tecnica era sicura e raffinata, i suoi salti nobili, la sua presenza intensamente drammatica. Ha ritratto José non solo come una vittima dell'incantesimo di Carmen, ma come un uomo consumato da forze al di fuori del suo controllo. Il suo impegno emotivo e la sua forte presenza scenica hanno creato un'elettrizzante collaborazione drammatica con Shakirova.

A presiedere entrambe le serate è stata l'immensa autorità musicale di Valery Gergiev, la cui direzione ha elevato le esibizioni a un livello di intensità artistica ancora più elevato. La sua interpretazione della partitura di Ščedrin è stata magistrale: precisa, potente e profondamente teatrale. Sotto la sua direzione, l'orchestra non si è limitata ad accompagnare i ballerini; ha respirato con loro, li ha stimolati e ispirati. La sua padronanza delle dinamiche, del colore e del ritmo drammatico ha creato un paesaggio musicale vivo e pulsante che ha esaltato ogni gesto sul palco.