Saint Petersburg - Mariinsky II - Bizet - Carmen - Viktoria Tereshkina / Renata Shakirova

The stage of the Mariinsky II will become, on February 26 and 27, the epicenter of emotion, history, and artistic greatness during the tribute festival honoring Rodion Shchedrin and the immortal legacy of Maya Plisetskaya. In this magnificent modern auditorium, whose noble architecture and crystalline acoustics elevate every gesture and every note, ballet lovers will be offered a rare gift: two unforgettable evenings of Carmen Suite, performed by two of the greatest ballerinas of our time, Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova. These are not simply performances—they are revelations of character, technique, and artistic truth at the highest level of ballet.

Dans quelques jours, le magnifique Mariinsky II s’illuminera à nouveau pour accueillir un événement d’une grandeur exceptionnelle, un moment où l’architecture, la musique et la danse s’uniront dans une harmonie parfaite. Cet auditorium, véritable joyau de modernité et d’élégance, est un temple consacré à l’art du ballet. Sa vaste salle, aux lignes pures et contemporaines, enveloppe le spectateur dans une atmosphère d’intimité et de majesté à la fois. Depuis les loges, la vue embrasse toute la scène dans sa splendeur, tandis que la fosse d’orchestre, parfaitement intégrée, laisse monter le souffle vivant de la musique. Le Mariinsky II n’est pas seulement un théâtre — c’est une cathédrale de la danse, où chaque geste prend une dimension éternelle.

C’est dans ce cadre sublime que régneront deux figures impériales du ballet russe contemporain, Viktoria Tereshkina et Renata Shakirova, véritables reines du ballet en Russie. Leur présence incarne la continuité de la grande tradition du Mariinsky Theatre, héritière directe de l’école impériale, où la pureté académique se conjugue avec l’expressivité dramatique la plus profonde.

Toutes deux ont déjà conquis les sommets du répertoire classique, incarnant les rôles les plus exigeants avec une maîtrise souveraine. Dans Le Lac des cygnes, elles ont donné vie à Odette et Odile avec une dualité fascinante — Odette, d’une fragilité éthérée, soutenue par des équilibres suspendus et des ports de bras d’une douceur infinie, et Odile, éclatante de virtuosité, triomphant dans les redoutables fouettés en tournant, exécutés avec une précision implacable et une assurance rayonnante.

Dans La Belle au bois dormant, elles ont incarné Aurora avec une pureté académique exemplaire. Le célèbre Adage de la Rose, avec ses équilibres prolongés en attitude et ses transitions d’une difficulté extrême, est devenu sous leur contrôle un moment de perfection absolue. Leur capacité à maintenir l’axe, à stabiliser le centre du corps, et à prolonger le mouvement dans une suspension presque irréelle témoigne d’une technique transcendante.

Dans Raymonda, elles ont brillé par leur noblesse et leur autorité. Les équilibres en arabesque, les développés à la hauteur extrême, les pirouettes multiples parfaitement centrées, et les variations riches en batterie et en épaulement ont révélé leur domination totale du langage classique. Chaque mouvement était sculpté, chaque ligne parfaite, chaque transition fluide et organique.

Dans La Bayadère, elles ont incarné aussi bien la pureté spirituelle de Nikiya que la puissance éclatante de Gamzatti. Les équilibres impossibles sur pointe, les arabesques infinies, les tours en attitude d’une stabilité parfaite, et les sauts d’une légèreté aérienne ont démontré leur contrôle absolu du corps. Leur ballon — cette qualité de suspension dans le saut — donne l’illusion qu’elles défient la gravité.

Mais c’est peut-être dans Giselle qu’elles ont atteint l’apogée de leur art. Ce rôle, sommet du romantisme, exige une transformation totale. Dans le premier acte, leur Giselle est vivante, lumineuse, fragile, avec des petits allegros d’une précision cristalline, des changements de direction rapides, des équilibres délicats. Puis, dans le second acte, elles deviennent presque immatérielles. Le travail sur pointe atteint une dimension surnaturelle : des pas glissés silencieux, des arabesques suspendues, des équilibres d’une durée irréelle, des déplacements qui semblent flotter dans l’air. Leur contrôle du poids, leur utilisation du souffle, et leur musicalité créent l’illusion d’un esprit, d’une présence venue d’un autre monde.

Leur maîtrise des éléments techniques les plus redoutables est tout simplement stupéfiante. Les pirouettes multiples, les manèges rapides, les grands jetés parfaitement ouverts, les développés à la hauteur extrême, les équilibres prolongés sur pointe, les transitions complexes entre les positions — tout cela est exécuté avec une facilité apparente qui masque une difficulté immense. Ce qui est, en réalité, d’une complexité extrême, devient sous leurs corps un langage naturel, fluide, évident.

Leur force réside aussi dans leur épaulement — cette subtile coordination des épaules, de la tête et du regard qui donne vie au mouvement. Leur port de bras respire, leur dos parle, leur regard raconte une histoire. Elles ne se contenteront pas d’exécuter la chorégraphie : elles la transcenderont.

Viktoria Tereshkina incarnera la grandeur impériale, la précision sculpturale, la maîtrise absolue. Sa danse est une architecture vivante, construite avec rigueur, intelligence et autorité.

Renata Shakirova incarnera le feu, la spontanéité, la liberté expressive. Sa danse est une flamme vivante, imprévisible, vibrante, profondément humaine.

Toutes deux possèdent cette aura rare qui distingue les grandes ballerines — une présence magnétique qui captive instantanément le regard et suspend le temps.

Dans la splendeur du Mariinsky II, elles ne seront pas seulement des interprètes. Elles seront les héritières d’une tradition sacrée, les souveraines d’un art qui continue de vivre, de respirer et de bouleverser.

Et le public, témoin privilégié de cette rencontre avec l’excellence absolue, assistera à un moment qui restera gravé dans la mémoire comme l’expression la plus pure et la plus sublime du ballet.

In just a few days, the magnificent stage of the Mariinsky II will become the setting for an extraordinary artistic event: a tribute to the great Rodion Shchedrin and the immortal legacy of Maya Plisetskaya, through one of the most powerful and revolutionary ballets of the twentieth century—Carmen Suite. This will not simply be another performance. It will be an encounter with greatness, a rare opportunity to witness two of the most exceptional ballerinas of our time, Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova, each bringing her own unique genius to one of the most demanding and iconic roles in ballet history.

The Mariinsky II, with its modern elegance, luminous acoustics, and noble architectural presence, will provide the perfect setting for this masterpiece. From the moment the curtain rises, the audience will feel the electricity of anticipation. This great auditorium, a temple of ballet in the cultural heart of Saint Petersburg, will once again affirm its place as one of the most important stages in the world. To experience ballet here is already a privilege; to witness these artists in this role will be something truly unforgettable.

Carmen Suite, choreographed by Alberto Alonso to the unforgettable music of Georges Bizet, brilliantly reimagined by Shchedrin, will demand from its interpreters not only supreme technical mastery but also profound dramatic intelligence. This choreography will challenge every aspect of the ballerina’s artistry. It will require extreme precision, iron control, explosive strength, and an extraordinary capacity for characterization. Every movement will be sculptural, every pause filled with tension, every gesture charged with emotional meaning. The ballerina must not only dance—she must become Carmen.

On the first evening, Viktoria Tereshkina will undoubtedly create a Carmen of monumental authority and majestic power. She will bring to the role her extraordinary technical command, her flawless academic purity, and her exceptional dramatic presence. Her lines will be impeccable, her balances sustained with breathtaking security, her movements precise yet deeply expressive. Tereshkina will embody a Carmen of aristocratic strength, a woman fully aware of her seductive power, proud, untouchable, and sovereign.

Her interpretation will likely emphasize Carmen’s grandeur and tragic inevitability. She will move with a regal calm, her presence dominating the stage with magnetic intensity. Every gesture will be deliberate, every look meaningful. Her Carmen will not seek attention—she will command it effortlessly. Her technical brilliance will serve the character, never overshadow it, creating a portrayal of immense depth, dignity, and dramatic force.

Opposite her, Don José, performed by Roman Belyakov, will bring strength, elegance, and emotional depth to the role. His technique will be noble and secure, his partnering attentive and refined. He will portray José’s inner conflict with sincerity and dramatic conviction, creating a powerful and emotionally charged relationship with Tereshkina’s Carmen.

On the following evening, Renata Shakirova will present a completely different vision—equally compelling, yet uniquely her own. Shakirova will bring fire, spontaneity, and irresistible vitality to the role. Her technique, dazzling in its brilliance and freedom, will allow her to explore the choreography with extraordinary musicality and expressive nuance. Her movements will be alive, breathing with emotion, unpredictability, and sensual energy.

Her Carmen will likely be more impulsive, more dangerous, more intoxicatingly human. She will embody freedom itself—a spirit that refuses to be controlled. Her expressive upper body, her fluid arms, her sharp musical accents, and her radiant stage presence will create a Carmen of burning intensity and emotional immediacy. She will captivate not through distance, but through closeness, drawing the audience into her world with irresistible magnetism.

Her Don José, performed by Timur Askerov, will bring powerful dramatic commitment and elegant technique. His presence will be strong, passionate, and deeply expressive. His portrayal will reveal José’s vulnerability, obsession, and tragic destiny, creating a partnership filled with dramatic truth and emotional tension.

Presiding over these evenings will be the immense musical authority of Valery Gergiev, one of the greatest conductors of our time. His interpretation will bring depth, intensity, and extraordinary dramatic clarity to Shchedrin’s score. Under his direction, the orchestra will not merely accompany the dancers—it will become an equal partner in the drama. Every phrase will breathe, every accent will sharpen the choreography, every silence will carry weight and meaning. His presence alone will elevate the performances to the highest artistic level.

The choreography itself will reveal its full complexity and genius. It will demand absolute control, sculptural strength, and fearless emotional commitment. The dancers will hold extreme positions, shift suddenly from stillness to explosive motion, and express profound psychological tension through movement alone. It is choreography that tests not only the body, but the soul of the artist.

These two evenings will offer the rare privilege of witnessing two supreme ballerinas, each revealing different facets of Carmen’s eternal mystery.

Tereshkina will embody a Carmen of majestic authority, sculptural clarity, and tragic grandeur—a woman of destiny, untouchable and sovereign.

Shakirova will embody a Carmen of fire, sensuality, and emotional immediacy—a woman of instinct, freedom, and irresistible life.

Both will bring charisma, magnetic presence, and that rare aura that transforms performance into legend. Both will captivate completely, each in her own unique way, each revealing the infinite richness of this masterpiece.

In the magnificent Mariinsky II, these performances will stand as a celebration of ballet at its highest level—a union of music, movement, drama, and human expression. They will be evenings of passion, mastery, and transcendence.

A program not to be missed.

An encounter with greatness that will live forever in memory.

Через несколько дней великолепный Мариинский II вновь озарится светом, чтобы принять событие исключительного масштаба, момент, когда архитектура, музыка и танец сольются в идеальной гармонии. Этот зал, настоящая жемчужина современности и элегантности, — храм, посвященный искусству балета. Его огромный зал с чистыми, современными линиями окутывает зрителя атмосферой одновременно интимности и величия. Из лож открывается вид на всю сцену во всем ее великолепии, а идеально интегрированная оркестровая яма позволяет живому дыханию музыки взмыть ввысь. Мариинский II — это не просто театр, это собор танца, где каждый жест обретает вечное измерение.

Именно в этой возвышенной обстановке будут царить две имперские фигуры современного русского балета, Виктория Терешкина и Рената Шакирова, истинные королевы балета в России. Их присутствие воплощает преемственность великой традиции Мариинского театра, прямого наследника императорской школы, где академическая чистота сочетается с глубочайшей драматической выразительностью. Обе уже покорили вершины классического репертуара, мастерски исполняя самые сложные роли. В «Лебедином озере» они оживили Одетту и Одиль, создав захватывающую двойственность: Одетта, неземная, хрупкая, поддерживаемая балансом в подвешенном состоянии и бесконечно тонкими движениями рук, и Одиль, сияющая виртуозностью, триумфально исполняющая сложные фуэте ан турнан, выполненные с непреклонной точностью и лучезарной уверенностью.

В «Спящей красавице» они изобразили Аврору с образцовой академической чистотой. Знаменитое «Розовое адажио» с его продолжительными балансами и чрезвычайно сложными переходами под их мастерством стало моментом абсолютного совершенства. Их способность сохранять ось, стабилизировать корпус и продлевать движение в почти нереальном подвешенном состоянии свидетельствует о трансцендентной технике.

В «Раймонде» они сияли благородством и авторитетом. Балансы в арабесках, вытягивания на невероятную высоту, идеально выверенные пируэты и вариации, богатые ударными движениями и подушечками, демонстрировали их полное мастерство владения классическим языком. Каждое движение было выточено, каждая линия совершенна, каждый переход плавный и органичный.

В «Баядере» они воплотили в себе как духовную чистоту Никии, так и сияющую силу Гамзатти. Невероятные балансы на пуантах, бесконечные арабески, повороты в позе идеальной устойчивости и прыжки неземной легкости демонстрировали их абсолютный контроль над телом. Их балетная грация — эта воздушная зависание в прыжке — создает иллюзию того, что они бросают вызов гравитации.

Но, возможно, именно в «Жизели» они достигли вершины своего искусства. Эта роль, вершина романтизма, требует полного преображения. В первом акте их Жизель — яркая, сияющая, хрупкая, с кристально точными маленькими аллегро, быстрыми сменами направления и изящными балансами. Затем, во втором акте, они становятся почти нематериальными. Их работа на пуантах достигает сверхъестественного измерения: бесшумные скользящие шаги, подвешенные арабески, балансы нереальной продолжительности, движения, которые, кажется, парят в воздухе. Контроль веса, использование дыхания и музыкальность создают иллюзию духа, присутствия из другого мира.

Их мастерство в самых сложных технических элементах просто поразительно. Многочисленные пируэты, быстрые повороты, идеально открытые гранд жете, вытягивания на невероятную высоту, продолжительные балансы на пуантах, сложные переходы между позициями — всё это исполняется с кажущейся лёгкостью, которая скрывает огромную сложность. То, что на самом деле чрезвычайно сложно, становится под их телами естественным, плавным и самоочевидным языком.

Их сила также заключается в движениях плеч — в той тонкой координации плеч, головы и взгляда, которая оживляет движение. Движения их рук дышат, их спины говорят, их глаза рассказывают историю. Они не просто исполнят хореографию: они превзойдут её.

Виктория Терешкина воплотит имперское величие, скульптурную точность и абсолютное мастерство. Её танец — это живая архитектура, построенная с тщательностью, интеллектом и авторитетом.

Рената Шакирова воплотит огонь, спонтанность и выразительную свободу. Её танец — это живое пламя, непредсказуемое, яркое и глубоко человечное.

Обе обладают той редкой аурой, которая отличает великих балерин — магнетическим присутствием, которое мгновенно приковывает взгляд и останавливает время.

Il palcoscenico del Mariinsky II è diventato, il 26 e 27 febbraio, l'epicentro di emozioni, storia e grandezza artistica durante il festival tributo in onore di Rodion Ščedrin e dell'immortale eredità di Maya Plisetskaya. In questo magnifico auditorium moderno, la cui nobile architettura e l'acustica cristallina esaltano ogni gesto e ogni nota, agli amanti del balletto è stato offerto un dono raro: due indimenticabili serate di Carmen Suite, eseguite da due delle più grandi ballerine del nostro tempo, Viktoria Tereshkina e Renata Shakirova. Non si sono trattate di semplici spettacoli: sono state rivelazioni di carattere, tecnica e verità artistica ai massimi livelli del balletto.

Questo straordinario balletto, coreografato da Alberto Alonso e basato sulla brillante e drammatica trascrizione di Ščedrin dell'immortale musica di Georges Bizet, rimane una delle opere più impegnative e psicologicamente complesse del repertorio del Teatro Mariinsky. La sua coreografia è ingannevolmente austera eppure profondamente difficile, e richiede una precisione tecnica assoluta, un'esplosiva reattività musicale e, soprattutto, una completa trasformazione drammatica. Ogni movimento deve parlare; ogni silenzio deve ardere di significato. La ballerina deve combinare forza scultorea con sensualità felina, un attacco ritmico tagliente con un'espressività liquida e un controllo incrollabile con un abbandono emotivo.

La prima sera, Viktoria Tereshkina ha eseguito una Carmen di travolgente autorità e maestoso magnetismo. La sua presenza da sola dominava il palco con un'aura di inevitabilità. L'interpretazione di Tereshkina è stata regale, imperiosa e scultorea: le sue linee scolpite con una chiarezza di diamante, i suoi equilibri sostenuti con un controllo mozzafiato, il suo fraseggio musicale raffinato e intelligente. La sua tecnica è semplicemente sovrana: un gioco di piedi impeccabile, un posizionamento impeccabile e una straordinaria forza attraverso il busto le hanno permesso di plasmare la coreografia spigolosa ed espressiva di Alonso con assoluta maestria.

Ma al di là della brillantezza tecnica, è stata la sua caratterizzazione a elevare la performance alla grandezza. La Carmen di Tereshkina era una donna pienamente consapevole del suo potere: pericolosa, orgogliosa e intoccabile. Il suo sguardo trasmetteva sfida, seduzione e destino. Si muoveva con determinazione felina, ogni passo permeato di profondità psicologica. C'era un nobile fatalismo nella sua interpretazione, la sensazione che Carmen accettasse il suo destino con impavida dignità. Era una Carmen di grandiosità, di tragica maestà, di irresistibile autorità.

Di fronte a lei, Don José, interpretato da Roman Belyakov, era superbo: tecnicamente impeccabile e drammaticamente avvincente. La sua danza univa forza e vulnerabilità, la sua coppia sicura e sensibile. Trasmetteva la discesa emotiva di José con toccante sincerità, la sua presenza nobile ma sempre più tormentata, creando una potente tensione drammatica con la maestosa Carmen di Tereshkina.

La sera successiva, Renata Shakirova offriva una visione di Carmen completamente diversa, ma altrettanto affascinante. Laddove Tereshkina era imperiale e monumentale, Shakirova era incandescente e pericolosamente viva. La sua Carmen era impulsiva, ardente e inebriantemente sensuale: una creatura fatta di istinto e passione, imprevedibile e irresistibilmente umana.

La tecnica di Shakirova è abbagliante nella sua brillantezza e libertà. I ​​suoi movimenti possiedono una straordinaria elasticità e spontaneità musicale. I suoi passi brillavano di precisione, senza mai apparire meccanici; la parte superiore del corpo respirava con fluidità espressiva. Possiede la rara capacità di fondere virtuosismo tecnico e autenticità emotiva, facendo sì che ogni movimento sembrasse nato dal momento.

La sua interpretazione enfatizzava la giovinezza di Carmen, la sua incoscienza, la sua sete di libertà. C'erano una crudeltà giocosa, una seduzione provocante e una vena di vulnerabilità che rendevano la sua interpretazione profondamente toccante. La sua Carmen non dominava per la distanza, ma per l'immediatezza emotiva: attirava il pubblico nel suo mondo e lo teneva prigioniero fino al tragico momento finale.

Il suo Don José, interpretato da Timur Askerov, era altrettanto magnifico. La sua danza era potente, elegante e profondamente espressiva. La sua tecnica era sicura e raffinata, i suoi salti nobili, la sua presenza intensamente drammatica. Ha ritratto José non solo come una vittima dell'incantesimo di Carmen, ma come un uomo consumato da forze al di fuori del suo controllo. Il suo impegno emotivo e la sua forte presenza scenica hanno creato un'elettrizzante collaborazione drammatica con Shakirova.

A presiedere entrambe le serate è stata l'immensa autorità musicale di Valery Gergiev, la cui direzione ha elevato le esibizioni a un livello di intensità artistica ancora più elevato. La sua interpretazione della partitura di Ščedrin è stata magistrale: precisa, potente e profondamente teatrale. Sotto la sua direzione, l'orchestra non si è limitata ad accompagnare i ballerini; ha respirato con loro, li ha stimolati e ispirati. La sua padronanza delle dinamiche, del colore e del ritmo drammatico ha creato un paesaggio musicale vivo e pulsante che ha esaltato ogni gesto sul palco.

Moscow - Léo Delibes - Coppélia - Bolshoi - Feb 2026

At the majestic Bolshoi Theatre in Moscow, Coppélia has once again shimmered under the lights, radiant and alive, danced by  exceptional artists I saw,: Maria Koshkaryova,   Margarita Shrainer , Elizaveta Kokoreva , Makar Mikhalkin, Denis Zakharov.

Though the ballet bears the name Coppélia, the true soul of the story is Swanilda — playful, spirited, intelligent, and technically formidable. It is a mythical role in the classical repertoire: sparkling footwork, intricate allegro, delicate musical phrasing, sharp comic timing, and an irresistible charm that must carry the entire evening. Few roles demand so much and yet appear so effortlessly joyful.

Today, Elizaveta, Maragarita, Maria rise to that challenge magnificently. Their technique is crystalline; their turns secure and buoyant; their jumps bright and elastic; their musicality refined and sensitive. They do not merely execute steps — they inhabit Swanilda. They glow. They smile. They listen to the orchestra. They dance with that rare combination of brilliance and warmth that makes one feel: this is how it must be danced. At this level, one dares to whisper — could it be done better?

Yet behind the sparkle of Coppélia lies a story touched by sorrow.

The ballet was composed by Léo Delibes, whose gift for melody enchanted audiences and fellow composers alike. Pyotr Ilyich Tchaikovsky admired him deeply and was particularly enthusiastic about Delibes’ ballet Sylvia, praising its symphonic richness and theatrical vitality. Delibes’ music for Coppélia sparkles with wit and elegance — it dances even before the dancers begin.

When preparing the premiere, Delibes himself traveled to Italy in search of the ideal Swanilda. The role was too important to entrust to just anyone. He returned without having found the perfect interpreter — or so he thought.

For in Paris, destiny had already chosen her.

She was only sixteen — a young Italian dancer in the corps de ballet of the Paris Opera. Her name was Giuseppina Bozzacchi. Trained at La Scala in Milan, she had come to Paris with quiet promise. Those who saw her move recognized immediately something extraordinary: lightness, vivacity, a natural theatrical instinct.

She was chosen to create Swanilda.

On May 25, 1870, at the Paris Opera, Coppélia premiered with choreography by Arthur Saint-Léon and music by Delibes. The house glittered with expectation. Among the audience were Empress Eugénie and Napoleon III themselves. Parisian society filled the theater; anticipation hummed in the air.

And then she danced.

Bozzacchi’s Swanilda was a revelation. Her allegro dazzled; her mime sparkled with intelligence; her musicality seemed born from the score itself. She commanded the stage not with force, but with youthful radiance. By the final curtain, she was the sensation of Paris. The applause was thunderous. The Empress personally greeted her. The newspapers could speak of little else.

Empress Eugénie 

Night after night, the theater filled again. The Empress returned with her ladies-in-waiting. The public demanded to see the young Italian marvel whose pirouettes flashed like light and whose jumps seemed to suspend time.

She was sixteen years old. Paris adored her.

And then history intervened.

Only weeks after the triumphant premiere, the Franco-Prussian War erupted. Paris descended into crisis. Performances ceased. Salaries stopped. The glittering world of the opera dissolved into uncertainty and deprivation.

Bozzacchi, far from home, already delicate in health, found herself without income, without security. The city suffered shortages; illness spread. What had been adoration turned into silence. From the most celebrated ballerina in Paris, she became invisible almost overnight.

Weak from malnutrition and exhaustion, she contracted smallpox during an epidemic that ravaged the city. Her young body, already frail, could not withstand it.

On November 23, 1870 — the very day she turned seventeen — Giuseppina Bozzacchi died alone in her small Paris room.

Seventeen.

Just months earlier, emperors and empresses had applauded her. Now she was gone — a brief, incandescent star extinguished almost as soon as it had risen.

She is buried in the Montmartre Cemetery in Paris — and, poignantly, so is Delibes, the composer whose music had carried her to glory. Their names remain linked by the ballet that made them immortal in different ways.

How fragile fame can be. How swiftly applause fades. And yet — how enduring art is.

For Coppélia did not die with her. The ballet survived war, empire, and century. It traveled the world. It continues to sell out theaters. In Paris, its 2011 revival with Dorothée Gilbert was a radiant success, enchanting audiences once again. And now, in Moscow, it lives anew at the Bolshoi, through the artistry of Elizaveta Kokoreva , Maria Koshkaryova, Margarita Shrainer.

When Kokoreva sparkles through Swanilda’s Act III variations, when Shrainer lets her feet articulate Delibes’ rhythms with crystalline precision, when Koshkaryova dances so beautifully, they are not only performing steps — they are continuing a lineage. They are, in a way, dancing with the memory of a young Italian girl who once lit up Paris with the same joy.

The music still glows — delicate mazurkas, playful waltzes, tender lyrical passages. Delibes’ orchestration still sparkles with charm and elegance. The audience still rises in applause. Tickets still sell out. The theater still trembles with excitement.

And perhaps that is the consolation.

Giuseppina Bozzacchi’s life was heartbreakingly brief, but her Swanilda changed ballet history. Every time the curtain rises on Coppélia, her spirit is present — in the quicksilver footwork, in the mischievous smile, in the triumphant final dance.

So yes, let us remember the tragedy. Let us feel the poignancy of a girl who died on her seventeenth birthday, alone, forgotten by a city that once adored her.

But let us also celebrate.

Because today, in Moscow, under the grand chandeliers of the Bolshoi, with Kokoreva , Koshkaryova, Shrainer — three dazzling, technically immaculate, musically exquisite stars — Coppélia lives in brilliance once more.

And somewhere, in the echo between past and present, the young Swanilda of 1870 is still dancing.

Il est des ballets dont l’histoire dépasse la scène, dont la lumière est indissociable d’une ombre. Coppélia appartient à cette catégorie rare : une œuvre pétillante, lumineuse, presque espiègle — et pourtant marquée à jamais par le destin tragique de sa toute première interprète.

Créé en 1870 à l’Opéra de Paris, Coppélia réunit la chorégraphie d’Arthur Saint-Léon et la musique délicieusement inventive de Léo Delibes. Si le ballet porte le nom de la poupée mécanique imaginée par le mystérieux docteur Coppélius, le véritable cœur de l’œuvre est Swanilda : vive, intelligente, malicieuse, virtuose, théâtrale. C’est elle qui mène l’action, elle qui danse les variations les plus redoutables, elle qui impose une présence scénique capable d’alterner humour, finesse et éclat technique.

La partition de Delibes fut immédiatement saluée pour son élégance, sa richesse orchestrale et son sens du théâtre. Parmi ses admirateurs les plus fervents figurait Pyotr Ilyich Tchaikovsky. Lorsque Tchaïkovski découvrit à Vienne le ballet Sylvia de Delibes, il en fut profondément enthousiasmé. Il admirait la sophistication symphonique de cette musique, sa noblesse, sa modernité, allant jusqu’à considérer — avec une sincérité désarmante — que Sylvia surpassait par bien des aspects son propre Lac des cygnes. Cet aveu, venant d’un génie tel que lui, mesure l’estime immense qu’il portait à Delibes.

Mais revenons à Coppélia.

Pour créer le rôle de Swanilda, Delibes souhaitait l’interprète idéale. Il voyagea même en Italie dans l’espoir de la découvrir. Il revint sans avoir trouvé celle qu’il cherchait — sans savoir que le destin l’attendait déjà à Paris.

Dans le corps de ballet de l’Opéra se trouvait une jeune Italienne de seize ans, formée à l’Teatro alla Scala de Milan. Elle s’appelait Giuseppina Bozzacchi. Fine, gracieuse, vive comme une étincelle, elle possédait cette fraîcheur scénique que l’on ne peut enseigner. Elle fut choisie.

Le 25 mai 1870, la première de Coppélia eut lieu devant une salle éclatante de prestige. Parmi les spectateurs se trouvaient Empress Eugénie et Napoleon III. Tout Paris était là. L’attente était immense.

Et ce fut un triomphe.

Bozzacchi illumina la scène. Ses sauts semblaient suspendus dans l’air, ses pirouettes précises et scintillantes, son jeu théâtral plein d’esprit et de naturel. Elle ne dansait pas seulement les pas : elle incarnait Swanilda avec une vérité désarmante. La musique de Delibes paraissait naître sous ses pieds. Le succès fut éclatant, presque foudroyant. L’impératrice la salua personnellement. Les journaux s’enflammèrent. On ne parlait plus que d’elle.

Pendant quelques semaines, elle fut l’étoile de Paris. Les représentations s’enchaînaient à guichets fermés. Le public revenait, encore et encore. Elle n’avait que seize ans.

Puis l’Histoire bascula.

La guerre franco-prussienne éclata durant l’été 1870. Les théâtres fermèrent. Les salaires cessèrent. Paris entra dans une période de privations, de peur, d’incertitude. La jeune danseuse, étrangère, fragile de santé, se retrouva sans ressources. Les pénuries affaiblirent son organisme. Une épidémie de variole frappa la capitale.

Isolée, affaiblie, oubliée par une ville qui l’avait tant acclamée, Giuseppina contracta la maladie.

Le 23 novembre 1870 — le jour même de son dix-septième anniversaire — elle mourut, seule, dans sa petite chambre parisienne.

L’image est bouleversante : quelques mois auparavant, elle était saluée par l’impératrice, célébrée par toute une capitale ; le jour de ses dix-sept ans, elle s’éteignait dans l’anonymat, victime des circonstances tragiques de son époque. Une étoile fauchée à l’aube.

Elle repose aujourd’hui au Cimetière de Montmartre, non loin de Delibes lui-même. La musique et la danse réunies dans la mémoire silencieuse de la pierre.

Et pourtant, Coppélia n’a pas disparu. Bien au contraire. Le ballet a traversé les siècles, les guerres, les régimes. Il est devenu un pilier du répertoire classique, aimé dans le monde entier pour sa vivacité, son charme, son optimisme lumineux.

Aujourd’hui, au Bolshoi Theatre de Moscow, cette œuvre revit avec éclat grâce à deux artistes d’exception : Elizaveta Kokoreva et Margarita Shrainer.

Kokoreva déploie une technique éblouissante, d’une netteté cristalline ; ses équilibres sont souverains, ses tours précis, son allegro incisif et léger. Elle possède cette intelligence musicale qui fait respirer chaque phrase de Delibes. Shrainer, quant à elle, rayonne par son élégance raffinée, sa délicatesse aristocratique, son sourire lumineux. Sa danse est ciselée, fluide, parfaitement dessinée dans l’espace. Toutes deux allient virtuosité et poésie, fraîcheur et maîtrise, grâce et autorité scénique. La technique de Maria Koshkaryova dans le rôle de Swanilda (Coppélia) allie la virtuosité académique à la fraîcheur d'une danseuse formée à l'Académie Vaganova. Maria se distingue par ses fouettés en mouvement, témoignant d'une maîtrise technique exceptionnelle et d'une grande stabilité sur pointes. Elle possède une silhouette idéale pour le ballet classique, avec de longs membres et des pieds cambrés, lui permettant de créer des lignes d'une grande pureté et d'une grande élégance dans ses variations. Sa technique reflète la précision et la discipline de sa formation, avec une attention particulière portée à un alignement parfait et à un port de bras fluide qui complète l'agilité de ses jambes.

En les voyant incarner Swanilda, on pense inévitablement à la jeune Giuseppina. Non par imitation, mais par filiation invisible. Elles sont les héritières d’un rôle né dans la splendeur et marqué par la tragédie. Elles dansent avec une aisance souveraine, une musicalité exquise, une présence radieuse — et l’on se dit que l’art, lui, survit à tout.

Ainsi, l’histoire de Coppélia demeure double : éclatante et douloureuse. Elle nous rappelle la fragilité des destins humains, mais aussi la puissance immortelle de la musique et de la danse.

Chaque fois que l’orchestre entonne les premières mesures de Delibes, chaque fois que Swanilda s’élance dans ses variations pétillantes, c’est un fil invisible qui relie Paris en 1870 à Moscou aujourd’hui. Un fil fait de grâce, de mémoire et de beauté.

Et quelque part, dans cette lumière, l’ombre douce de Giuseppina Bozzacchi continue de danser.

В величественном Большом театре в Москве «Коппелия» вновь засияла под светом софитов, сияя и оживая, в исполнении двух исключительных артисток: Маргариты Шрайнер и Елизаветы Кокоревой.

Хотя балет носит название «Коппелия», истинная душа истории — это Сванильда — игривая, энергичная, умная и технически безупречная. Это мифическая роль в классическом репертуаре: искрящаяся работа ног, замысловатое аллегро, тонкая музыкальная фразировка, отточенное комическое чувство времени и неотразимое обаяние, которое должно удерживать внимание всего вечера. Немногие роли требуют так многого и при этом кажутся такими непринужденно радостными.

Сегодня Кокорева и Шрайнер великолепно справляются с этой задачей. Их техника кристально чиста; их повороты уверенны и жизнерадостны; их прыжки яркие и эластичные; их музыкальность утонченная и тонкая. Они не просто выполняют движения — они воплощают Сванильду. Они сияют. Они улыбаются. Они слушают оркестр. Они танцуют с тем редким сочетанием блеска и теплоты, которое заставляет почувствовать: именно так это и нужно танцевать. На этом уровне осмеливаются шептать — можно ли сделать лучше?

Однако за блеском «Коппелии» скрывается история, пронизанная печалью.

Балет был написан Лео Делибом, чей дар мелодии очаровывал как публику, так и коллег-композиторов. Пётр Ильич Чайковский глубоко восхищался им и был особенно в восторге от балета Делиба «Сильвия», восхваляя его симфоническое богатство и театральную живость. Музыка Делиба к «Коппелии» искрится остроумием и элегантностью — она танцует ещё до того, как начинают танцевать танцоры.

При подготовке премьеры сам Делиб отправился в Италию в поисках идеальной Сванильды. Роль была слишком важна, чтобы доверить её кому попало. Он вернулся, так и не найдя идеальной исполнительницы — или так он думал.

Ведь в Париже судьба уже выбрала её. Ей было всего шестнадцать — молодая итальянская танцовщица в кордебалете Парижской оперы. Ее звали Джузеппина Боццакки. Получив образование в Ла Скала в Милане, она приехала в Париж с тихими, но многообещающими перспективами. Те, кто видел ее движения, сразу же замечали нечто необыкновенное: легкость, живость, природный театральный инстинкт.

Ее выбрали для создания «Сванильды».

25 мая 1870 года в Парижской опере состоялась премьера «Коппелии» с хореографией Артура Сен-Леона и музыкой Делиба. Зал сиял от предвкушения. Среди зрителей были императрица Евгения и сам Наполеон III. Парижское общество заполнило театр; в воздухе витало предвкушение.

И тут она станцевала.

«Сванильда» в исполнении Боццакки стала откровением. Ее аллегро ослепляло; ее пантомима искрилась интеллектом; ее музыкальность, казалось, родилась из самой партитуры. Она владела сценой не силой, а юношеским сиянием. К финальному занавесу она стала сенсацией Парижа. Аплодисменты были оглушительными. Императрица лично приветствовала её. Газеты не могли говорить ни о чём другом.

Императрица Евгения

Ночь за ночью театр снова заполнялся. Императрица возвращалась со своими фрейлинами. Публика требовала увидеть юную итальянскую звезду, чьи пируэты сверкали, как свет, а прыжки, казалось, останавливали время.

Ей было шестнадцать лет. Париж обожал её.

А затем вмешалась история.

Всего через несколько недель после триумфальной премьеры разразилась франко-прусская война. Париж погрузился в кризис. Представления прекратились. Зарплаты перестали выплачиваться. Блестящий мир оперы растворился в неопределённости и лишениях.

Боццакки, вдали от дома, и без того слабое здоровье, оказалась без дохода, без безопасности. Город страдал от нехватки; распространялась болезнь. То, что было обожанием, превратилось в молчание. Из самой знаменитой балерины Парижа она практически в одночасье исчезла из поля зрения.

Ослабленная истощением и недоеданием, она заболела оспой во время эпидемии, опустошившей город. Ее молодое, и без того хрупкое тело не выдержало.

23 ноября 1870 года — в тот самый день, когда ей исполнилось семнадцать лет — Джузеппина Боццакки умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Семнадцать.

Всего несколько месяцев назад императоры и императрицы аплодировали ей. Теперь ее не стало — короткая, яркая звезда погасла почти сразу после восхода.

Она похоронена на кладбище Монмартр в Париже — и, что особенно трогательно, там же похоронен Делиб, композитор, чья музыка вознесла ее к славе. Их имена остаются связанными балетом, который сделал их бессмертными по-разному.

Как хрупка слава. Как быстро угасают аплодисменты. И все же — как непреходяще искусство.

Ведь «Коппелия» не умерла вместе с ней. Балет пережил войну, империю и столетие. Он путешествовал по миру. Спектакль продолжает собирать полные залы. В Париже его возобновление в 2011 году с Доротеей Жильбер имело оглушительный успех, вновь очаровав публику. И теперь, в Москве, он возрождается в Большом театре благодаря мастерству Елизаветы Кокоревой и Маргариты Шрайнер.

Когда Кокорева блистает в вариациях третьего акта «Сванильды», когда Шрайнер позволяет своим ногам с кристальной точностью воспроизводить ритмы Делиба, они не просто исполняют движения — они продолжают родословную. В каком-то смысле они танцуют с памятью о юной итальянке, которая когда-то озарила Париж той же радостью.

Музыка по-прежнему сияет — нежные мазурки, игривые вальсы, нежные лирические пассажи. Оркестровка Делиба по-прежнему искрится очарованием и элегантностью. Публика по-прежнему встает в аплодисментах. Билеты по-прежнему раскупаются. Театр по-прежнему трепещет от волнения.

И, возможно, в этом и заключается утешение. Жизнь Джузеппины Боццакки была душераздирающе короткой, но её Сванильда изменила историю балета. Каждый раз, когда поднимается занавес над «Коппелией», её дух присутствует — в стремительной работе ног, в озорной улыбке, в триумфальном финальном танце.

Так что да, давайте вспомним эту трагедию. Давайте почувствуем пронзительность девушки, умершей в свой семнадцатый день рождения, в одиночестве, забытой городом, который когда-то её обожал.

Но давайте также будем праздновать.

Потому что сегодня, в Москве, под величественными люстрами Большого театра, с Кокоревой и Шрайнер — двумя ослепительными, технически безупречными, музыкально изысканными звёздами — «Коппелия» вновь оживает в своём великолепии.

Существуют балеты, чей сюжет выходит за рамки сцены, чей свет неразрывно связан с тенью. «Коппелия» принадлежит к этой редкой категории: искрящееся, сияющее, почти озорное произведение — и в то же время навсегда отмеченное трагической судьбой своей первой исполнительницы.

Созданная в 1870 году в Парижской опере, «Коппелия» сочетает хореографию Артура Сен-Леона с изысканно изобретательной музыкой Лео Делиба. Хотя балет получил свое название от механической куклы, придуманной таинственным доктором Коппелиусом, истинным сердцем произведения является Сванильда: живая, умная, озорная, виртуозная и театральная. Она движет действием, исполняет самые сложные вариации, обладает сценическим обаянием, способным чередовать юмор, изящество и техническое мастерство.

Партитура Делиба сразу же была признана за свою элегантность, богатство оркестрового звучания и театральное мастерство. Среди его самых преданных поклонников был Пётр Ильич Чайковский. Когда Чайковский открыл для себя балет Делиба «Сильвия» в Вене, он был глубоко очарован. Он восхищался симфонической изысканностью музыки, её благородством, современностью, доходя до того, что с обезоруживающей искренностью считал, что «Сильвия» во многих отношениях превосходит его собственный «Лебединое озеро». Это признание, исходящее от такого гения, отражает огромное уважение, которое он питал к Делибу.

Но вернёмся к «Коппелии».

Для создания роли Сванильды Делиб хотел найти идеальную исполнительницу. Он даже отправился в Италию в надежде найти её. Он вернулся, так и не найдя ту, которую искал, — не подозревая, что судьба уже ждала его в Париже.

В кордебалете Парижской оперы была шестнадцатилетняя итальянка, обучавшаяся в Ла Скала в Милане. Ее звали Джузеппина Боццакки. Стройная, грациозная и блистательная, она обладала сценическим обаянием, которому нельзя научить. Ее выбрали.

25 мая 1870 года состоялась премьера «Коппелии» перед ослепительно престижной публикой. Среди зрителей были императрица Евгения и Наполеон III. Весь Париж присутствовал на представлении. Ожидание было огромным.

И это был триумф.

Боццакки озарила сцену. Ее прыжки казались застывшими в воздухе, ее пируэты — точными и ослепительными, ее игра — полной остроумия и естественности. Она не просто танцевала: она воплотила образ Сванильды с обезоруживающей правдивостью. Музыка Делиба словно вырывалась из-под ее ног. Успех был оглушительным, почти громогласным. Императрица приветствовала ее лично. Газеты пестрели сенсациями. О ней говорили все.

Несколько недель она была звездой Парижа. Представления одно за другим проходили с аншлагом. Публика возвращалась снова и снова. Ей было всего шестнадцать.

Затем история резко изменилась.

Летом 1870 года разразилась франко-прусская война. Театры закрылись. Заработная плата прекратилась. Париж вступил в период трудностей, страха и неопределенности. Молодая танцовщица, иностранка, с хрупким здоровьем, оказалась без средств к существованию. Дефицит ресурсов ослабил ее. Столицу поразила эпидемия оспы.

Изолированная, ослабленная, забытая городом, который так ее прославлял, Джузеппина заболела.

23 ноября 1870 года — в день своего семнадцатого дня рождения — она умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Эта картина душераздирающая: всего несколько месяцев назад ее приветствовала императрица, ее чествовала вся столица; В свой семнадцатый день рождения она ушла из жизни в безвестности, став жертвой трагических обстоятельств своего времени. Звезда, оборвавшаяся на пике славы.

Теперь она покоится на кладбище Монмартр, недалеко от самого Делиба. Музыка и танец объединены в безмолвной памяти камня.

И все же «Коппелия» не исчезла. Совсем наоборот. Балет пережил века, войны и режимы. Он стал опорой классического репертуара, любимым во всем мире за свою живость, очарование и лучезарный оптимизм.

Сегодня в Большом театре в Москве это произведение с блеском возрождается благодаря двум выдающимся артисткам: Елизавете Кокоревой и Маргарите Шрайнер.

Кокорева демонстрирует ослепительную технику кристальной чистоты; ее балансы мастерски выверены, повороты точны, аллегро выразительны и легки. Она обладает музыкальным интеллектом, который вдыхает жизнь в каждую фразу музыки Делиба. Шрайнер, со своей стороны, излучает утонченную элегантность, аристократическую утонченность и лучезарную улыбку. Ее танец отточен, плавен и идеально выверен в пространстве. Обе сочетают виртуозность и поэзию, свежесть и мастерство, грацию и сценическое обаяние.

Saint Petersburg - Spartacus - Viktoria Tereshkina & Renata Shakirova - 21 Feb 2026

Spartacus at the Mariinsky II: A February Event for the Ages

Among the great monuments of classical ballet, Spartacus by Aram Khachaturian stands as one of the most powerful, spectacular, and emotionally overwhelming works ever created. At the Mariinsky Theatre, Leonid Yakobson’s legendary production has long been revered as a cornerstone of the repertoire — monumental in scale, radical in choreographic language, and unforgettable in its theatrical impact.

In February, St Petersburg becomes the epicenter of the ballet world as the Mariinsky Ballet presents five exceptional performances over four unforgettable days at the stunning Mariinsky II, the theatre’s modern jewel. This vast, state-of-the-art auditorium — with its immense stage and perfect sightlines — is the ideal setting for a ballet that demands grandeur: massive crowd scenes, heroic drama, and a richly sculptural vision of the ancient world.

Each performance boasts a cast filled with celebrated artists and rising stars. Names such as Oxana Skorik, Kristina Shapran, Ekaterina Kondaurova, and Yuri Smekalov underline the extraordinary level of these performances. Every cast offers something unique, making this entire run a true festival of dance.

Yet among all these remarkable evenings, Saturday, 21 February at 19:00, stands apart — a date that already feels destined to become historic.

On this very night, two of the most extraordinary ballerinas of our time will dance together, in the same performance, on the same stage:

Viktoria Tereshkina as Phrygia

Renata Shakirova as Aegina

To witness these two superstars united in Spartacus is an opportunity that simply cannot be missed.

Viktoria Tereshkina, one of the Mariinsky’s most iconic and dramatic ballerinas, brings to Phrygia an incomparable depth of emotion, sculptural beauty, and tragic intensity. Her artistry embodies Yakobson’s vision perfectly — expressive, human, and profoundly moving.

Renata Shakirova, dancing the seductive and dangerous Aegina, is brilliance incarnate: sharp, commanding, magnetic. Her presence electrifies the stage, and her interpretation of Aegina adds fire, elegance, and psychological complexity to the ballet’s dramatic core.

Sharing the stage with them on this unforgettable evening are:

• Spartacus: Roman Belyakov

• Marcus Crassus: Soslan Kulaev

• Harmodius: Alexander Sergeev

• Maiden from Gades: Olga Belik

• Etruscans: Maya Palilionis, Halid Mardini, Danil Zinoviev

• Conductor: Vladislav Karklin

This is not merely a performance — it is a convergence of artistic forces, a rare alignment of stars.

Yakobson’s Spartacus, first premiered in 1956 and revived most recently in 2010, remains revolutionary even today. With its refusal of pointe work, its sculptural, grounded movement language, and its inspiration drawn from ancient bas-reliefs and Roman frescoes, the ballet feels timeless and daring. The frozen tableaux, the visceral crowd scenes, and the raw humanity of the drama make it unlike anything else in classical dance.

To experience this ballet in February in St Petersburg — the city of art, history, and beauty — is already a dream. To experience it at the Mariinsky II, in such a luxurious and expansive theatrical space, elevates that dream even further. And to do so on 21 February, witnessing Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova together, transforms the evening into something truly unforgettable.

For any ballet lover, this is an event to treasure.

For some of us, it is the evening of a lifetime.

Spartacus au Mariinsky II : une célébration grandiose de l’art à Saint-Pétersbourg

Voir Spartacus au Mariinsky est déjà une expérience majeure. Le voir au Mariinsky II, dans le cadre somptueux du nouveau théâtre, transforme le ballet en un véritable événement total, à la hauteur de sa démesure et de sa puissance dramatique.

Le Mariinsky II, joyau architectural contemporain, offre un espace scénique immense, conçu pour accueillir les productions les plus ambitieuses du répertoire. Sa scène vaste et profonde permet à Spartacus de se déployer dans toute sa monumentalité : fresques humaines, scènes de foule impressionnantes, affrontements spectaculaires et tableaux figés inspirés de l’Antiquité prennent ici une dimension presque cinématographique. La clarté visuelle, l’acoustique exceptionnelle et l’élégance de la salle font de ce théâtre un écrin idéal pour un ballet aussi fastueux et exigeant.

À cette splendeur visuelle s’ajoute l’excellence du Mariinsky Orchestra, unanimement reconnu comme l’un des meilleurs orchestres au monde pour le ballet. Dans Spartacus, la partition d’Aram Khatchatourian — ardente, héroïque, sensuelle — trouve une force et une profondeur rares. Sous la direction de chefs inspirés, l’orchestre ne se contente pas d’accompagner la danse : il en est l’âme, le souffle dramatique, le moteur émotionnel. Peu d’orchestres savent épouser avec autant de précision et de passion les besoins du ballet, du geste chorégraphique et du théâtre.

Et puis il y a Saint-Pétersbourg elle-même, cette ville unique au monde, véritable capitale de l’art et de la beauté. Ville de musées et de palais, dominée par l’incomparable musée de l’Ermitage, elle est aussi un labyrinthe de canaux, de rivières et de perspectives majestueuses. Les cathédrales, les ponts, les façades pastel, les grandes avenues et les théâtres mythiques — Mariinsky, Mikhailovsky, Alexandrinsky — composent un décor où l’art n’est pas un luxe, mais une manière de vivre. En février, la ville revêt une poésie particulière, presque irréelle, qui magnifie encore l’expérience artistique.

Au cœur de cette semaine exceptionnelle, la représentation du samedi 21 février au soir s’impose comme un moment absolument unique.

Ce soir-là, sur la même scène, dans le même ballet, dans la même représentation, dansent ensemble Renata Shakirova et Viktoria Tereshkina — deux étoiles majeures du Mariinsky, deux personnalités artistiques fascinantes, et, pour moi, les deux plus grandes ballerines du monde.

Viktoria Tereshkina, interprétant Phrygia, incarne la tragédie, la noblesse et l’émotion pure. Sa danse, sculpturale et profondément humaine, semble née pour l’esthétique de Yakobson.

Renata Shakirova, en Aegina, impose une présence magnétique, brûlante, souveraine. Elle illumine chaque scène par son intelligence dramatique, sa musicalité et son autorité naturelle.

Les voir réunies dans Spartacus, dans ce théâtre grandiose, portées par l’orchestre du Mariinsky, au cœur de Saint-Pétersbourg, est une occasion rarissime — un de ces moments que tout amateur de ballet rêve de vivre au moins une fois.

Ce n’est pas seulement une représentation.

C’est une rencontre entre un ballet légendaire, un théâtre d’exception, un orchestre mythique, une ville incomparable… et deux étoiles qui, le temps d’une soirée, partagent la même scène.

Un moment à ne pas manquer.

Un souvenir pour la vie.

New York - Season 2026 / 2027 - Aida

What an extraordinary season is coming up at the Metropolitan Opera! I'm still struggling to contain my excitement at the announcement of the 2026–2027 season: a perfect blend of great classics, bold new productions, and absolutely dazzling casts. It's one of those seasons that reminds us why we love opera so passionately.

From the very first moment, the curtain will rise powerfully with Giuseppe Verdi's Macbeth, chosen to open the season. And what an opening it will be: none other than the magnificent Lise Davidsen as Lady Macbeth. Her powerful and magnetic voice promises an electrifying evening, full of dramatic intensity and Verdian fire.

Among the titles I'm most excited to see again is Verdi's Aida, with its lavish production that never fails to impress. I'm especially thrilled to know that it will feature the wonderful Anna Pirozzi, one of the great dramatic sopranos of our time. And, of course, discovering new Aidas and Amneris will be part of the pleasure: there's nothing more exciting than hearing new voices take on these imperial roles.

Another of my dream comebacks is Giacomo Puccini's La Bohème, always so moving and timeless. Each performance is an invitation to fall in love with Mimì and Rodolfo all over again.

And speaking of Puccini… Tosca! For me, the most fabulous opera he ever wrote. This season will be a true feast for Tosca lovers, with a variety of performers that makes each performance unique. That's the magic of the Met: different sopranos, each with her own style, her own fire, her own way of tearing at our hearts.

Among my favorites will be Aleksandra Kurzak, Sondra Radvanovsky, Eleonora Buratto, Natalya Romaniw, and the impressive Saioa Hernández, fresh from her triumph as Gioconda, who will be kicking off this series of performances. Drama, passion, and stage presence! These will be absolutely unmissable evenings.

I am also eagerly anticipating Maria Stuarda by Gaetano Donizetti, one of my favorite operas from the celebrated Tudor trilogy. And what a privilege to have the star Lisette Oropesa, who has already triumphed as the Queen of Scots in Madrid. Her bel canto sensitivity and dramatic intensity promise unforgettable moments.

In the French repertoire, Jules Massenet's Manon holds a very special place in my heart. Rediscovering it with the voice that captivates me, the marvelous Nadine Sierra, will undoubtedly be one of the season's highlights.

The season also shines with beloved titles such as Così fan tutte and the festive Christmas presentation of The Magic Flute, both masterpieces by Wolfgang Amadeus Mozart. It is always a gift to return to Mozart, and even more so in a home like the Met.

In the dramatic and monumental repertoire, we find Otello, Richard Wagner's Parsifal, Richard Strauss's Der Rosenkavalier, Camille Saint-Saëns's Samson et Dalila, and Luigi Cherubini's Medea: titles that demand stellar voices and extraordinary interpretive intensity.

And I can't fail to mention the new productions that bring freshness and variety, such as Kevin Puts's Silent Night and Missy Mazzoli's Lincoln in the Bardo. It's wonderful to see how the Met combines tradition and modernity, offering both the great pillars of the repertoire and contemporary works that broaden horizons.

The season also includes gems like Leoš Janáček's Jenůfa and La Fanciulla del West, another new Puccini production that promises to be captivating.

Honestly, I couldn't single out just one title: they all thrill me deeply. But what excites me most is seeing so many of my favorite sopranos together in roles I adore. Yes, the tenors and baritones are absolutely stellar, the cast is dazzling… but my heart beats especially strongly for these titles and for these great divas who will bring immortal characters to life.

The Met’s 2026–2027 season is shaping up to be fabulous, varied, and exciting. For those of us who love opera—and especially for lovers of Puccini, Verdi, Donizetti, and Mozart—we are in for a treat.

Now there’s only one thing left to do: wait with bated breath for the curtain to rise. And enjoy, performance after performance, the unique magic of the Met.

There are seasons… and then there are seasons that feel almost providential. The 2026–2027 lineup at the Metropolitan Opera is not merely a calendar of performances—it is a radiant affirmation that opera, in the 21st century, is gloriously alive. For those of us who believe that opera is the supreme synthesis of human imagination—where music, poetry, theater, image, and raw emotion converge into something transcendent—this season feels nothing short of divine.

At the heart of my excitement stand the sopranos. The luminous, fearless, incandescent women who carry forward a lineage that stretches back through the most sacred names in operatic history. These are the voices of our century—artists who take the torch from legends and ensure that the flame burns brighter than ever.

Let us begin with Aida, Verdi’s monumental hymn to love, sacrifice, and destiny. This production, already famed for its splendor, becomes even more thrilling with the presence of the magnificent Anna Pirozzi. Pirozzi possesses a voice of blazing amplitude and bronze-like brilliance, yet she tempers that power with extraordinary sensitivity. Her high notes soar like sunlit banners over the Nile, while her pianissimi shimmer with heartbreaking vulnerability. In her artistry one feels the echo of the great Aidas of the past—Leontyne Price, Shirley Verrett, Grace Bumbry, Martina Arroyo—yet she is unmistakably, thrillingly modern.

And how wonderful to anticipate Angel Blue at the Met, whose voice combines velvety warmth with radiant steel. She sings with a sincerity that pierces the heart; there is an emotional truth in her phrasing that feels almost confessional. Hers is a voice that wraps the audience in velvet and then, in a single phrase, sets it ablaze. I'm so excited to discover Leah Hawkins' voice in Aida.

On September 22, 2026, there will be no place in the world where an opera lover should be but Manhattan. That night, the curtain at the Metropolitan Opera House will rise to open the season with an event already generating fervor in all operatic circles: Lise Davidsen's debut as Lady Macbeth.

The great Norwegian soprano, one of the most imposing, majestic and admired voices of our time, will take on for the first time one of the most feared and fascinating roles ever written by Giuseppe Verdi.

Lady Macbeth is no ordinary role. It is a vocal and dramatic abyss. Verdi, obsessed with expressive intensity, had the soprano from the Florence premiere rehearse more than 150 times. He wasn't looking for conventional beauty: he demanded character, ferocity, darkness, theatrical electricity. New York, as demanding as Verdi himself, expects exactly that.

And Davidsen has everything she needs to set the stage ablaze.mporada 

In Maria Stuarda by Gaetano Donizetti—the jewel of the Tudor trilogy—my anticipation is almost unbearable. This opera occupies a sacred place in my heart. I listen endlessly to the Tudor trilogy, especially as immortalized by Beverly Sills, whose queens remain benchmarks of bel canto artistry. And now, the role returns in triumph with Lisette Oropesa, a soprano of crystalline precision and expressive fire. Oropesa’s technique is immaculate, her coloratura like spun silver, yet what moves me most is her dramatic intensity. She does not merely sing Maria—she becomes the doomed queen, regal and fragile, proud and wounded. It feels like the continuation of a grand tradition. And oh—if only the Met would crown this Tudor journey with Anna Bolena in 2028! That would be operatic paradise.

Then there is Manon by Jules Massenet, one of the most intoxicating jewels of the French repertoire. How delicious to rediscover it through the voice of Nadine Sierra. Sierra’s timbre is pure satin, glowing and youthful, yet supported by impeccable technique and dramatic intelligence. She evokes the elegance and charm once embodied by Beverly Sills, yet she brings her own irresistible sparkle. Her Manon promises to be seductive, tender, capricious, and tragic—all in a single, shimmering arc.

And then—Tosca. Tosca by Giacomo Puccini remains, to me, the most theatrically perfect opera ever written. Passion distilled into three acts. And what a constellation of Toscas this season offers.

Sondra Radvanovsky, with her volcanic intensity and fearless dramatic commitment, channels the spirit of Maria Callas—not by imitation, but through a shared willingness to risk everything emotionally. Her voice can blaze like lightning and then break into the most fragile prayer.

Aleksandra Kurzak brings elegance and emotional immediacy, a silken line that can suddenly ignite into flame.

Saioa Hernández—currently triumphing as Gioconda—arrives with a voice of molten gold, expansive and thrilling, capable of filling the house with sumptuous tone while maintaining dramatic precision.

Each Tosca will be different. That is the miracle of the Met: the same score, yet infinite interpretations. We remember the towering legacies of Renata Tebaldi and Montserrat Caballé—voices that defined eras. And yet, these 21st-century sopranos prove that the lineage is unbroken. The torch passes, the fire remains.

The season’s grandeur extends further: Macbeth, Otello, Parsifal, Der Rosenkavalier, Samson et Dalila, and the magic of The Magic Flute—each title a pillar of the repertoire, each demanding voices of heroic scale and refined artistry.

But what moves me most is this: opera endures because of artists like these. Because new generations rise to meet the impossible standards set by the past—and then surpass them in their own way. Opera is, to me, the supreme art form. Cinema and theater are magnificent, of course. But opera is the ultimate human creation: the total artwork, where orchestra, poetry, stagecraft, light, costume, voice, and soul converge into transcendence.

As a French philosopher once suggested, if one can spend a couple of hours at the opera, life is already justified.

And with a season like this at the Metropolitan Opera—divine in its ambition, incandescent in its casting, resplendent in its repertoire—we are not merely attending performances. We are witnessing the continuation of greatness.

I am counting the days. And my heart is already in the opera house.