Moscow - Léo Delibes - Coppélia - Bolshoi - Feb 2026

At the majestic Bolshoi Theatre in Moscow, Coppélia has once again shimmered under the lights, radiant and alive, danced by  exceptional artists I saw,: Maria Koshkaryova,   Margarita Shrainer , Elizaveta Kokoreva , Makar Mikhalkin, Denis Zakharov.

Though the ballet bears the name Coppélia, the true soul of the story is Swanilda — playful, spirited, intelligent, and technically formidable. It is a mythical role in the classical repertoire: sparkling footwork, intricate allegro, delicate musical phrasing, sharp comic timing, and an irresistible charm that must carry the entire evening. Few roles demand so much and yet appear so effortlessly joyful.

Today, Elizaveta, Maragarita, Maria rise to that challenge magnificently. Their technique is crystalline; their turns secure and buoyant; their jumps bright and elastic; their musicality refined and sensitive. They do not merely execute steps — they inhabit Swanilda. They glow. They smile. They listen to the orchestra. They dance with that rare combination of brilliance and warmth that makes one feel: this is how it must be danced. At this level, one dares to whisper — could it be done better?

Yet behind the sparkle of Coppélia lies a story touched by sorrow.

The ballet was composed by Léo Delibes, whose gift for melody enchanted audiences and fellow composers alike. Pyotr Ilyich Tchaikovsky admired him deeply and was particularly enthusiastic about Delibes’ ballet Sylvia, praising its symphonic richness and theatrical vitality. Delibes’ music for Coppélia sparkles with wit and elegance — it dances even before the dancers begin.

When preparing the premiere, Delibes himself traveled to Italy in search of the ideal Swanilda. The role was too important to entrust to just anyone. He returned without having found the perfect interpreter — or so he thought.

For in Paris, destiny had already chosen her.

She was only sixteen — a young Italian dancer in the corps de ballet of the Paris Opera. Her name was Giuseppina Bozzacchi. Trained at La Scala in Milan, she had come to Paris with quiet promise. Those who saw her move recognized immediately something extraordinary: lightness, vivacity, a natural theatrical instinct.

She was chosen to create Swanilda.

On May 25, 1870, at the Paris Opera, Coppélia premiered with choreography by Arthur Saint-Léon and music by Delibes. The house glittered with expectation. Among the audience were Empress Eugénie and Napoleon III themselves. Parisian society filled the theater; anticipation hummed in the air.

And then she danced.

Bozzacchi’s Swanilda was a revelation. Her allegro dazzled; her mime sparkled with intelligence; her musicality seemed born from the score itself. She commanded the stage not with force, but with youthful radiance. By the final curtain, she was the sensation of Paris. The applause was thunderous. The Empress personally greeted her. The newspapers could speak of little else.

Empress Eugénie 

Night after night, the theater filled again. The Empress returned with her ladies-in-waiting. The public demanded to see the young Italian marvel whose pirouettes flashed like light and whose jumps seemed to suspend time.

She was sixteen years old. Paris adored her.

And then history intervened.

Only weeks after the triumphant premiere, the Franco-Prussian War erupted. Paris descended into crisis. Performances ceased. Salaries stopped. The glittering world of the opera dissolved into uncertainty and deprivation.

Bozzacchi, far from home, already delicate in health, found herself without income, without security. The city suffered shortages; illness spread. What had been adoration turned into silence. From the most celebrated ballerina in Paris, she became invisible almost overnight.

Weak from malnutrition and exhaustion, she contracted smallpox during an epidemic that ravaged the city. Her young body, already frail, could not withstand it.

On November 23, 1870 — the very day she turned seventeen — Giuseppina Bozzacchi died alone in her small Paris room.

Seventeen.

Just months earlier, emperors and empresses had applauded her. Now she was gone — a brief, incandescent star extinguished almost as soon as it had risen.

She is buried in the Montmartre Cemetery in Paris — and, poignantly, so is Delibes, the composer whose music had carried her to glory. Their names remain linked by the ballet that made them immortal in different ways.

How fragile fame can be. How swiftly applause fades. And yet — how enduring art is.

For Coppélia did not die with her. The ballet survived war, empire, and century. It traveled the world. It continues to sell out theaters. In Paris, its 2011 revival with Dorothée Gilbert was a radiant success, enchanting audiences once again. And now, in Moscow, it lives anew at the Bolshoi, through the artistry of Elizaveta Kokoreva , Maria Koshkaryova, Margarita Shrainer.

When Kokoreva sparkles through Swanilda’s Act III variations, when Shrainer lets her feet articulate Delibes’ rhythms with crystalline precision, when Koshkaryova dances so beautifully, they are not only performing steps — they are continuing a lineage. They are, in a way, dancing with the memory of a young Italian girl who once lit up Paris with the same joy.

The music still glows — delicate mazurkas, playful waltzes, tender lyrical passages. Delibes’ orchestration still sparkles with charm and elegance. The audience still rises in applause. Tickets still sell out. The theater still trembles with excitement.

And perhaps that is the consolation.

Giuseppina Bozzacchi’s life was heartbreakingly brief, but her Swanilda changed ballet history. Every time the curtain rises on Coppélia, her spirit is present — in the quicksilver footwork, in the mischievous smile, in the triumphant final dance.

So yes, let us remember the tragedy. Let us feel the poignancy of a girl who died on her seventeenth birthday, alone, forgotten by a city that once adored her.

But let us also celebrate.

Because today, in Moscow, under the grand chandeliers of the Bolshoi, with Kokoreva , Koshkaryova, Shrainer — three dazzling, technically immaculate, musically exquisite stars — Coppélia lives in brilliance once more.

And somewhere, in the echo between past and present, the young Swanilda of 1870 is still dancing.

Il est des ballets dont l’histoire dépasse la scène, dont la lumière est indissociable d’une ombre. Coppélia appartient à cette catégorie rare : une œuvre pétillante, lumineuse, presque espiègle — et pourtant marquée à jamais par le destin tragique de sa toute première interprète.

Créé en 1870 à l’Opéra de Paris, Coppélia réunit la chorégraphie d’Arthur Saint-Léon et la musique délicieusement inventive de Léo Delibes. Si le ballet porte le nom de la poupée mécanique imaginée par le mystérieux docteur Coppélius, le véritable cœur de l’œuvre est Swanilda : vive, intelligente, malicieuse, virtuose, théâtrale. C’est elle qui mène l’action, elle qui danse les variations les plus redoutables, elle qui impose une présence scénique capable d’alterner humour, finesse et éclat technique.

La partition de Delibes fut immédiatement saluée pour son élégance, sa richesse orchestrale et son sens du théâtre. Parmi ses admirateurs les plus fervents figurait Pyotr Ilyich Tchaikovsky. Lorsque Tchaïkovski découvrit à Vienne le ballet Sylvia de Delibes, il en fut profondément enthousiasmé. Il admirait la sophistication symphonique de cette musique, sa noblesse, sa modernité, allant jusqu’à considérer — avec une sincérité désarmante — que Sylvia surpassait par bien des aspects son propre Lac des cygnes. Cet aveu, venant d’un génie tel que lui, mesure l’estime immense qu’il portait à Delibes.

Mais revenons à Coppélia.

Pour créer le rôle de Swanilda, Delibes souhaitait l’interprète idéale. Il voyagea même en Italie dans l’espoir de la découvrir. Il revint sans avoir trouvé celle qu’il cherchait — sans savoir que le destin l’attendait déjà à Paris.

Dans le corps de ballet de l’Opéra se trouvait une jeune Italienne de seize ans, formée à l’Teatro alla Scala de Milan. Elle s’appelait Giuseppina Bozzacchi. Fine, gracieuse, vive comme une étincelle, elle possédait cette fraîcheur scénique que l’on ne peut enseigner. Elle fut choisie.

Le 25 mai 1870, la première de Coppélia eut lieu devant une salle éclatante de prestige. Parmi les spectateurs se trouvaient Empress Eugénie et Napoleon III. Tout Paris était là. L’attente était immense.

Et ce fut un triomphe.

Bozzacchi illumina la scène. Ses sauts semblaient suspendus dans l’air, ses pirouettes précises et scintillantes, son jeu théâtral plein d’esprit et de naturel. Elle ne dansait pas seulement les pas : elle incarnait Swanilda avec une vérité désarmante. La musique de Delibes paraissait naître sous ses pieds. Le succès fut éclatant, presque foudroyant. L’impératrice la salua personnellement. Les journaux s’enflammèrent. On ne parlait plus que d’elle.

Pendant quelques semaines, elle fut l’étoile de Paris. Les représentations s’enchaînaient à guichets fermés. Le public revenait, encore et encore. Elle n’avait que seize ans.

Puis l’Histoire bascula.

La guerre franco-prussienne éclata durant l’été 1870. Les théâtres fermèrent. Les salaires cessèrent. Paris entra dans une période de privations, de peur, d’incertitude. La jeune danseuse, étrangère, fragile de santé, se retrouva sans ressources. Les pénuries affaiblirent son organisme. Une épidémie de variole frappa la capitale.

Isolée, affaiblie, oubliée par une ville qui l’avait tant acclamée, Giuseppina contracta la maladie.

Le 23 novembre 1870 — le jour même de son dix-septième anniversaire — elle mourut, seule, dans sa petite chambre parisienne.

L’image est bouleversante : quelques mois auparavant, elle était saluée par l’impératrice, célébrée par toute une capitale ; le jour de ses dix-sept ans, elle s’éteignait dans l’anonymat, victime des circonstances tragiques de son époque. Une étoile fauchée à l’aube.

Elle repose aujourd’hui au Cimetière de Montmartre, non loin de Delibes lui-même. La musique et la danse réunies dans la mémoire silencieuse de la pierre.

Et pourtant, Coppélia n’a pas disparu. Bien au contraire. Le ballet a traversé les siècles, les guerres, les régimes. Il est devenu un pilier du répertoire classique, aimé dans le monde entier pour sa vivacité, son charme, son optimisme lumineux.

Aujourd’hui, au Bolshoi Theatre de Moscow, cette œuvre revit avec éclat grâce à deux artistes d’exception : Elizaveta Kokoreva et Margarita Shrainer.

Kokoreva déploie une technique éblouissante, d’une netteté cristalline ; ses équilibres sont souverains, ses tours précis, son allegro incisif et léger. Elle possède cette intelligence musicale qui fait respirer chaque phrase de Delibes. Shrainer, quant à elle, rayonne par son élégance raffinée, sa délicatesse aristocratique, son sourire lumineux. Sa danse est ciselée, fluide, parfaitement dessinée dans l’espace. Toutes deux allient virtuosité et poésie, fraîcheur et maîtrise, grâce et autorité scénique. La technique de Maria Koshkaryova dans le rôle de Swanilda (Coppélia) allie la virtuosité académique à la fraîcheur d'une danseuse formée à l'Académie Vaganova. Maria se distingue par ses fouettés en mouvement, témoignant d'une maîtrise technique exceptionnelle et d'une grande stabilité sur pointes. Elle possède une silhouette idéale pour le ballet classique, avec de longs membres et des pieds cambrés, lui permettant de créer des lignes d'une grande pureté et d'une grande élégance dans ses variations. Sa technique reflète la précision et la discipline de sa formation, avec une attention particulière portée à un alignement parfait et à un port de bras fluide qui complète l'agilité de ses jambes.

En les voyant incarner Swanilda, on pense inévitablement à la jeune Giuseppina. Non par imitation, mais par filiation invisible. Elles sont les héritières d’un rôle né dans la splendeur et marqué par la tragédie. Elles dansent avec une aisance souveraine, une musicalité exquise, une présence radieuse — et l’on se dit que l’art, lui, survit à tout.

Ainsi, l’histoire de Coppélia demeure double : éclatante et douloureuse. Elle nous rappelle la fragilité des destins humains, mais aussi la puissance immortelle de la musique et de la danse.

Chaque fois que l’orchestre entonne les premières mesures de Delibes, chaque fois que Swanilda s’élance dans ses variations pétillantes, c’est un fil invisible qui relie Paris en 1870 à Moscou aujourd’hui. Un fil fait de grâce, de mémoire et de beauté.

Et quelque part, dans cette lumière, l’ombre douce de Giuseppina Bozzacchi continue de danser.

В величественном Большом театре в Москве «Коппелия» вновь засияла под светом софитов, сияя и оживая, в исполнении двух исключительных артисток: Маргариты Шрайнер и Елизаветы Кокоревой.

Хотя балет носит название «Коппелия», истинная душа истории — это Сванильда — игривая, энергичная, умная и технически безупречная. Это мифическая роль в классическом репертуаре: искрящаяся работа ног, замысловатое аллегро, тонкая музыкальная фразировка, отточенное комическое чувство времени и неотразимое обаяние, которое должно удерживать внимание всего вечера. Немногие роли требуют так многого и при этом кажутся такими непринужденно радостными.

Сегодня Кокорева и Шрайнер великолепно справляются с этой задачей. Их техника кристально чиста; их повороты уверенны и жизнерадостны; их прыжки яркие и эластичные; их музыкальность утонченная и тонкая. Они не просто выполняют движения — они воплощают Сванильду. Они сияют. Они улыбаются. Они слушают оркестр. Они танцуют с тем редким сочетанием блеска и теплоты, которое заставляет почувствовать: именно так это и нужно танцевать. На этом уровне осмеливаются шептать — можно ли сделать лучше?

Однако за блеском «Коппелии» скрывается история, пронизанная печалью.

Балет был написан Лео Делибом, чей дар мелодии очаровывал как публику, так и коллег-композиторов. Пётр Ильич Чайковский глубоко восхищался им и был особенно в восторге от балета Делиба «Сильвия», восхваляя его симфоническое богатство и театральную живость. Музыка Делиба к «Коппелии» искрится остроумием и элегантностью — она танцует ещё до того, как начинают танцевать танцоры.

При подготовке премьеры сам Делиб отправился в Италию в поисках идеальной Сванильды. Роль была слишком важна, чтобы доверить её кому попало. Он вернулся, так и не найдя идеальной исполнительницы — или так он думал.

Ведь в Париже судьба уже выбрала её. Ей было всего шестнадцать — молодая итальянская танцовщица в кордебалете Парижской оперы. Ее звали Джузеппина Боццакки. Получив образование в Ла Скала в Милане, она приехала в Париж с тихими, но многообещающими перспективами. Те, кто видел ее движения, сразу же замечали нечто необыкновенное: легкость, живость, природный театральный инстинкт.

Ее выбрали для создания «Сванильды».

25 мая 1870 года в Парижской опере состоялась премьера «Коппелии» с хореографией Артура Сен-Леона и музыкой Делиба. Зал сиял от предвкушения. Среди зрителей были императрица Евгения и сам Наполеон III. Парижское общество заполнило театр; в воздухе витало предвкушение.

И тут она станцевала.

«Сванильда» в исполнении Боццакки стала откровением. Ее аллегро ослепляло; ее пантомима искрилась интеллектом; ее музыкальность, казалось, родилась из самой партитуры. Она владела сценой не силой, а юношеским сиянием. К финальному занавесу она стала сенсацией Парижа. Аплодисменты были оглушительными. Императрица лично приветствовала её. Газеты не могли говорить ни о чём другом.

Императрица Евгения

Ночь за ночью театр снова заполнялся. Императрица возвращалась со своими фрейлинами. Публика требовала увидеть юную итальянскую звезду, чьи пируэты сверкали, как свет, а прыжки, казалось, останавливали время.

Ей было шестнадцать лет. Париж обожал её.

А затем вмешалась история.

Всего через несколько недель после триумфальной премьеры разразилась франко-прусская война. Париж погрузился в кризис. Представления прекратились. Зарплаты перестали выплачиваться. Блестящий мир оперы растворился в неопределённости и лишениях.

Боццакки, вдали от дома, и без того слабое здоровье, оказалась без дохода, без безопасности. Город страдал от нехватки; распространялась болезнь. То, что было обожанием, превратилось в молчание. Из самой знаменитой балерины Парижа она практически в одночасье исчезла из поля зрения.

Ослабленная истощением и недоеданием, она заболела оспой во время эпидемии, опустошившей город. Ее молодое, и без того хрупкое тело не выдержало.

23 ноября 1870 года — в тот самый день, когда ей исполнилось семнадцать лет — Джузеппина Боццакки умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Семнадцать.

Всего несколько месяцев назад императоры и императрицы аплодировали ей. Теперь ее не стало — короткая, яркая звезда погасла почти сразу после восхода.

Она похоронена на кладбище Монмартр в Париже — и, что особенно трогательно, там же похоронен Делиб, композитор, чья музыка вознесла ее к славе. Их имена остаются связанными балетом, который сделал их бессмертными по-разному.

Как хрупка слава. Как быстро угасают аплодисменты. И все же — как непреходяще искусство.

Ведь «Коппелия» не умерла вместе с ней. Балет пережил войну, империю и столетие. Он путешествовал по миру. Спектакль продолжает собирать полные залы. В Париже его возобновление в 2011 году с Доротеей Жильбер имело оглушительный успех, вновь очаровав публику. И теперь, в Москве, он возрождается в Большом театре благодаря мастерству Елизаветы Кокоревой и Маргариты Шрайнер.

Когда Кокорева блистает в вариациях третьего акта «Сванильды», когда Шрайнер позволяет своим ногам с кристальной точностью воспроизводить ритмы Делиба, они не просто исполняют движения — они продолжают родословную. В каком-то смысле они танцуют с памятью о юной итальянке, которая когда-то озарила Париж той же радостью.

Музыка по-прежнему сияет — нежные мазурки, игривые вальсы, нежные лирические пассажи. Оркестровка Делиба по-прежнему искрится очарованием и элегантностью. Публика по-прежнему встает в аплодисментах. Билеты по-прежнему раскупаются. Театр по-прежнему трепещет от волнения.

И, возможно, в этом и заключается утешение. Жизнь Джузеппины Боццакки была душераздирающе короткой, но её Сванильда изменила историю балета. Каждый раз, когда поднимается занавес над «Коппелией», её дух присутствует — в стремительной работе ног, в озорной улыбке, в триумфальном финальном танце.

Так что да, давайте вспомним эту трагедию. Давайте почувствуем пронзительность девушки, умершей в свой семнадцатый день рождения, в одиночестве, забытой городом, который когда-то её обожал.

Но давайте также будем праздновать.

Потому что сегодня, в Москве, под величественными люстрами Большого театра, с Кокоревой и Шрайнер — двумя ослепительными, технически безупречными, музыкально изысканными звёздами — «Коппелия» вновь оживает в своём великолепии.

Существуют балеты, чей сюжет выходит за рамки сцены, чей свет неразрывно связан с тенью. «Коппелия» принадлежит к этой редкой категории: искрящееся, сияющее, почти озорное произведение — и в то же время навсегда отмеченное трагической судьбой своей первой исполнительницы.

Созданная в 1870 году в Парижской опере, «Коппелия» сочетает хореографию Артура Сен-Леона с изысканно изобретательной музыкой Лео Делиба. Хотя балет получил свое название от механической куклы, придуманной таинственным доктором Коппелиусом, истинным сердцем произведения является Сванильда: живая, умная, озорная, виртуозная и театральная. Она движет действием, исполняет самые сложные вариации, обладает сценическим обаянием, способным чередовать юмор, изящество и техническое мастерство.

Партитура Делиба сразу же была признана за свою элегантность, богатство оркестрового звучания и театральное мастерство. Среди его самых преданных поклонников был Пётр Ильич Чайковский. Когда Чайковский открыл для себя балет Делиба «Сильвия» в Вене, он был глубоко очарован. Он восхищался симфонической изысканностью музыки, её благородством, современностью, доходя до того, что с обезоруживающей искренностью считал, что «Сильвия» во многих отношениях превосходит его собственный «Лебединое озеро». Это признание, исходящее от такого гения, отражает огромное уважение, которое он питал к Делибу.

Но вернёмся к «Коппелии».

Для создания роли Сванильды Делиб хотел найти идеальную исполнительницу. Он даже отправился в Италию в надежде найти её. Он вернулся, так и не найдя ту, которую искал, — не подозревая, что судьба уже ждала его в Париже.

В кордебалете Парижской оперы была шестнадцатилетняя итальянка, обучавшаяся в Ла Скала в Милане. Ее звали Джузеппина Боццакки. Стройная, грациозная и блистательная, она обладала сценическим обаянием, которому нельзя научить. Ее выбрали.

25 мая 1870 года состоялась премьера «Коппелии» перед ослепительно престижной публикой. Среди зрителей были императрица Евгения и Наполеон III. Весь Париж присутствовал на представлении. Ожидание было огромным.

И это был триумф.

Боццакки озарила сцену. Ее прыжки казались застывшими в воздухе, ее пируэты — точными и ослепительными, ее игра — полной остроумия и естественности. Она не просто танцевала: она воплотила образ Сванильды с обезоруживающей правдивостью. Музыка Делиба словно вырывалась из-под ее ног. Успех был оглушительным, почти громогласным. Императрица приветствовала ее лично. Газеты пестрели сенсациями. О ней говорили все.

Несколько недель она была звездой Парижа. Представления одно за другим проходили с аншлагом. Публика возвращалась снова и снова. Ей было всего шестнадцать.

Затем история резко изменилась.

Летом 1870 года разразилась франко-прусская война. Театры закрылись. Заработная плата прекратилась. Париж вступил в период трудностей, страха и неопределенности. Молодая танцовщица, иностранка, с хрупким здоровьем, оказалась без средств к существованию. Дефицит ресурсов ослабил ее. Столицу поразила эпидемия оспы.

Изолированная, ослабленная, забытая городом, который так ее прославлял, Джузеппина заболела.

23 ноября 1870 года — в день своего семнадцатого дня рождения — она умерла в одиночестве в своей маленькой парижской комнате.

Эта картина душераздирающая: всего несколько месяцев назад ее приветствовала императрица, ее чествовала вся столица; В свой семнадцатый день рождения она ушла из жизни в безвестности, став жертвой трагических обстоятельств своего времени. Звезда, оборвавшаяся на пике славы.

Теперь она покоится на кладбище Монмартр, недалеко от самого Делиба. Музыка и танец объединены в безмолвной памяти камня.

И все же «Коппелия» не исчезла. Совсем наоборот. Балет пережил века, войны и режимы. Он стал опорой классического репертуара, любимым во всем мире за свою живость, очарование и лучезарный оптимизм.

Сегодня в Большом театре в Москве это произведение с блеском возрождается благодаря двум выдающимся артисткам: Елизавете Кокоревой и Маргарите Шрайнер.

Кокорева демонстрирует ослепительную технику кристальной чистоты; ее балансы мастерски выверены, повороты точны, аллегро выразительны и легки. Она обладает музыкальным интеллектом, который вдыхает жизнь в каждую фразу музыки Делиба. Шрайнер, со своей стороны, излучает утонченную элегантность, аристократическую утонченность и лучезарную улыбку. Ее танец отточен, плавен и идеально выверен в пространстве. Обе сочетают виртуозность и поэзию, свежесть и мастерство, грацию и сценическое обаяние.

Saint Petersburg - Spartacus - Viktoria Tereshkina & Renata Shakirova - 21 Feb 2026

Spartacus at the Mariinsky II: A February Event for the Ages

Among the great monuments of classical ballet, Spartacus by Aram Khachaturian stands as one of the most powerful, spectacular, and emotionally overwhelming works ever created. At the Mariinsky Theatre, Leonid Yakobson’s legendary production has long been revered as a cornerstone of the repertoire — monumental in scale, radical in choreographic language, and unforgettable in its theatrical impact.

In February, St Petersburg becomes the epicenter of the ballet world as the Mariinsky Ballet presents five exceptional performances over four unforgettable days at the stunning Mariinsky II, the theatre’s modern jewel. This vast, state-of-the-art auditorium — with its immense stage and perfect sightlines — is the ideal setting for a ballet that demands grandeur: massive crowd scenes, heroic drama, and a richly sculptural vision of the ancient world.

Each performance boasts a cast filled with celebrated artists and rising stars. Names such as Oxana Skorik, Kristina Shapran, Ekaterina Kondaurova, and Yuri Smekalov underline the extraordinary level of these performances. Every cast offers something unique, making this entire run a true festival of dance.

Yet among all these remarkable evenings, Saturday, 21 February at 19:00, stands apart — a date that already feels destined to become historic.

On this very night, two of the most extraordinary ballerinas of our time will dance together, in the same performance, on the same stage:

Viktoria Tereshkina as Phrygia

Renata Shakirova as Aegina

To witness these two superstars united in Spartacus is an opportunity that simply cannot be missed.

Viktoria Tereshkina, one of the Mariinsky’s most iconic and dramatic ballerinas, brings to Phrygia an incomparable depth of emotion, sculptural beauty, and tragic intensity. Her artistry embodies Yakobson’s vision perfectly — expressive, human, and profoundly moving.

Renata Shakirova, dancing the seductive and dangerous Aegina, is brilliance incarnate: sharp, commanding, magnetic. Her presence electrifies the stage, and her interpretation of Aegina adds fire, elegance, and psychological complexity to the ballet’s dramatic core.

Sharing the stage with them on this unforgettable evening are:

• Spartacus: Roman Belyakov

• Marcus Crassus: Soslan Kulaev

• Harmodius: Alexander Sergeev

• Maiden from Gades: Olga Belik

• Etruscans: Maya Palilionis, Halid Mardini, Danil Zinoviev

• Conductor: Vladislav Karklin

This is not merely a performance — it is a convergence of artistic forces, a rare alignment of stars.

Yakobson’s Spartacus, first premiered in 1956 and revived most recently in 2010, remains revolutionary even today. With its refusal of pointe work, its sculptural, grounded movement language, and its inspiration drawn from ancient bas-reliefs and Roman frescoes, the ballet feels timeless and daring. The frozen tableaux, the visceral crowd scenes, and the raw humanity of the drama make it unlike anything else in classical dance.

To experience this ballet in February in St Petersburg — the city of art, history, and beauty — is already a dream. To experience it at the Mariinsky II, in such a luxurious and expansive theatrical space, elevates that dream even further. And to do so on 21 February, witnessing Viktoria Tereshkina and Renata Shakirova together, transforms the evening into something truly unforgettable.

For any ballet lover, this is an event to treasure.

For some of us, it is the evening of a lifetime.

Spartacus au Mariinsky II : une célébration grandiose de l’art à Saint-Pétersbourg

Voir Spartacus au Mariinsky est déjà une expérience majeure. Le voir au Mariinsky II, dans le cadre somptueux du nouveau théâtre, transforme le ballet en un véritable événement total, à la hauteur de sa démesure et de sa puissance dramatique.

Le Mariinsky II, joyau architectural contemporain, offre un espace scénique immense, conçu pour accueillir les productions les plus ambitieuses du répertoire. Sa scène vaste et profonde permet à Spartacus de se déployer dans toute sa monumentalité : fresques humaines, scènes de foule impressionnantes, affrontements spectaculaires et tableaux figés inspirés de l’Antiquité prennent ici une dimension presque cinématographique. La clarté visuelle, l’acoustique exceptionnelle et l’élégance de la salle font de ce théâtre un écrin idéal pour un ballet aussi fastueux et exigeant.

À cette splendeur visuelle s’ajoute l’excellence du Mariinsky Orchestra, unanimement reconnu comme l’un des meilleurs orchestres au monde pour le ballet. Dans Spartacus, la partition d’Aram Khatchatourian — ardente, héroïque, sensuelle — trouve une force et une profondeur rares. Sous la direction de chefs inspirés, l’orchestre ne se contente pas d’accompagner la danse : il en est l’âme, le souffle dramatique, le moteur émotionnel. Peu d’orchestres savent épouser avec autant de précision et de passion les besoins du ballet, du geste chorégraphique et du théâtre.

Et puis il y a Saint-Pétersbourg elle-même, cette ville unique au monde, véritable capitale de l’art et de la beauté. Ville de musées et de palais, dominée par l’incomparable musée de l’Ermitage, elle est aussi un labyrinthe de canaux, de rivières et de perspectives majestueuses. Les cathédrales, les ponts, les façades pastel, les grandes avenues et les théâtres mythiques — Mariinsky, Mikhailovsky, Alexandrinsky — composent un décor où l’art n’est pas un luxe, mais une manière de vivre. En février, la ville revêt une poésie particulière, presque irréelle, qui magnifie encore l’expérience artistique.

Au cœur de cette semaine exceptionnelle, la représentation du samedi 21 février au soir s’impose comme un moment absolument unique.

Ce soir-là, sur la même scène, dans le même ballet, dans la même représentation, dansent ensemble Renata Shakirova et Viktoria Tereshkina — deux étoiles majeures du Mariinsky, deux personnalités artistiques fascinantes, et, pour moi, les deux plus grandes ballerines du monde.

Viktoria Tereshkina, interprétant Phrygia, incarne la tragédie, la noblesse et l’émotion pure. Sa danse, sculpturale et profondément humaine, semble née pour l’esthétique de Yakobson.

Renata Shakirova, en Aegina, impose une présence magnétique, brûlante, souveraine. Elle illumine chaque scène par son intelligence dramatique, sa musicalité et son autorité naturelle.

Les voir réunies dans Spartacus, dans ce théâtre grandiose, portées par l’orchestre du Mariinsky, au cœur de Saint-Pétersbourg, est une occasion rarissime — un de ces moments que tout amateur de ballet rêve de vivre au moins une fois.

Ce n’est pas seulement une représentation.

C’est une rencontre entre un ballet légendaire, un théâtre d’exception, un orchestre mythique, une ville incomparable… et deux étoiles qui, le temps d’une soirée, partagent la même scène.

Un moment à ne pas manquer.

Un souvenir pour la vie.

New York - Season 2026 / 2027 - Aida

What an extraordinary season is coming up at the Metropolitan Opera! I'm still struggling to contain my excitement at the announcement of the 2026–2027 season: a perfect blend of great classics, bold new productions, and absolutely dazzling casts. It's one of those seasons that reminds us why we love opera so passionately.

From the very first moment, the curtain will rise powerfully with Giuseppe Verdi's Macbeth, chosen to open the season. And what an opening it will be: none other than the magnificent Lise Davidsen as Lady Macbeth. Her powerful and magnetic voice promises an electrifying evening, full of dramatic intensity and Verdian fire.

Among the titles I'm most excited to see again is Verdi's Aida, with its lavish production that never fails to impress. I'm especially thrilled to know that it will feature the wonderful Anna Pirozzi, one of the great dramatic sopranos of our time. And, of course, discovering new Aidas and Amneris will be part of the pleasure: there's nothing more exciting than hearing new voices take on these imperial roles.

Another of my dream comebacks is Giacomo Puccini's La Bohème, always so moving and timeless. Each performance is an invitation to fall in love with Mimì and Rodolfo all over again.

And speaking of Puccini… Tosca! For me, the most fabulous opera he ever wrote. This season will be a true feast for Tosca lovers, with a variety of performers that makes each performance unique. That's the magic of the Met: different sopranos, each with her own style, her own fire, her own way of tearing at our hearts.

Among my favorites will be Aleksandra Kurzak, Sondra Radvanovsky, Eleonora Buratto, Natalya Romaniw, and the impressive Saioa Hernández, fresh from her triumph as Gioconda, who will be kicking off this series of performances. Drama, passion, and stage presence! These will be absolutely unmissable evenings.

I am also eagerly anticipating Maria Stuarda by Gaetano Donizetti, one of my favorite operas from the celebrated Tudor trilogy. And what a privilege to have the star Lisette Oropesa, who has already triumphed as the Queen of Scots in Madrid. Her bel canto sensitivity and dramatic intensity promise unforgettable moments.

In the French repertoire, Jules Massenet's Manon holds a very special place in my heart. Rediscovering it with the voice that captivates me, the marvelous Nadine Sierra, will undoubtedly be one of the season's highlights.

The season also shines with beloved titles such as Così fan tutte and the festive Christmas presentation of The Magic Flute, both masterpieces by Wolfgang Amadeus Mozart. It is always a gift to return to Mozart, and even more so in a home like the Met.

In the dramatic and monumental repertoire, we find Otello, Richard Wagner's Parsifal, Richard Strauss's Der Rosenkavalier, Camille Saint-Saëns's Samson et Dalila, and Luigi Cherubini's Medea: titles that demand stellar voices and extraordinary interpretive intensity.

And I can't fail to mention the new productions that bring freshness and variety, such as Kevin Puts's Silent Night and Missy Mazzoli's Lincoln in the Bardo. It's wonderful to see how the Met combines tradition and modernity, offering both the great pillars of the repertoire and contemporary works that broaden horizons.

The season also includes gems like Leoš Janáček's Jenůfa and La Fanciulla del West, another new Puccini production that promises to be captivating.

Honestly, I couldn't single out just one title: they all thrill me deeply. But what excites me most is seeing so many of my favorite sopranos together in roles I adore. Yes, the tenors and baritones are absolutely stellar, the cast is dazzling… but my heart beats especially strongly for these titles and for these great divas who will bring immortal characters to life.

The Met’s 2026–2027 season is shaping up to be fabulous, varied, and exciting. For those of us who love opera—and especially for lovers of Puccini, Verdi, Donizetti, and Mozart—we are in for a treat.

Now there’s only one thing left to do: wait with bated breath for the curtain to rise. And enjoy, performance after performance, the unique magic of the Met.

There are seasons… and then there are seasons that feel almost providential. The 2026–2027 lineup at the Metropolitan Opera is not merely a calendar of performances—it is a radiant affirmation that opera, in the 21st century, is gloriously alive. For those of us who believe that opera is the supreme synthesis of human imagination—where music, poetry, theater, image, and raw emotion converge into something transcendent—this season feels nothing short of divine.

At the heart of my excitement stand the sopranos. The luminous, fearless, incandescent women who carry forward a lineage that stretches back through the most sacred names in operatic history. These are the voices of our century—artists who take the torch from legends and ensure that the flame burns brighter than ever.

Let us begin with Aida, Verdi’s monumental hymn to love, sacrifice, and destiny. This production, already famed for its splendor, becomes even more thrilling with the presence of the magnificent Anna Pirozzi. Pirozzi possesses a voice of blazing amplitude and bronze-like brilliance, yet she tempers that power with extraordinary sensitivity. Her high notes soar like sunlit banners over the Nile, while her pianissimi shimmer with heartbreaking vulnerability. In her artistry one feels the echo of the great Aidas of the past—Leontyne Price, Shirley Verrett, Grace Bumbry, Martina Arroyo—yet she is unmistakably, thrillingly modern.

And how wonderful to anticipate Angel Blue at the Met, whose voice combines velvety warmth with radiant steel. She sings with a sincerity that pierces the heart; there is an emotional truth in her phrasing that feels almost confessional. Hers is a voice that wraps the audience in velvet and then, in a single phrase, sets it ablaze. I'm so excited to discover Leah Hawkins' voice in Aida.

On September 22, 2026, there will be no place in the world where an opera lover should be but Manhattan. That night, the curtain at the Metropolitan Opera House will rise to open the season with an event already generating fervor in all operatic circles: Lise Davidsen's debut as Lady Macbeth.

The great Norwegian soprano, one of the most imposing, majestic and admired voices of our time, will take on for the first time one of the most feared and fascinating roles ever written by Giuseppe Verdi.

Lady Macbeth is no ordinary role. It is a vocal and dramatic abyss. Verdi, obsessed with expressive intensity, had the soprano from the Florence premiere rehearse more than 150 times. He wasn't looking for conventional beauty: he demanded character, ferocity, darkness, theatrical electricity. New York, as demanding as Verdi himself, expects exactly that.

And Davidsen has everything she needs to set the stage ablaze.mporada 

In Maria Stuarda by Gaetano Donizetti—the jewel of the Tudor trilogy—my anticipation is almost unbearable. This opera occupies a sacred place in my heart. I listen endlessly to the Tudor trilogy, especially as immortalized by Beverly Sills, whose queens remain benchmarks of bel canto artistry. And now, the role returns in triumph with Lisette Oropesa, a soprano of crystalline precision and expressive fire. Oropesa’s technique is immaculate, her coloratura like spun silver, yet what moves me most is her dramatic intensity. She does not merely sing Maria—she becomes the doomed queen, regal and fragile, proud and wounded. It feels like the continuation of a grand tradition. And oh—if only the Met would crown this Tudor journey with Anna Bolena in 2028! That would be operatic paradise.

Then there is Manon by Jules Massenet, one of the most intoxicating jewels of the French repertoire. How delicious to rediscover it through the voice of Nadine Sierra. Sierra’s timbre is pure satin, glowing and youthful, yet supported by impeccable technique and dramatic intelligence. She evokes the elegance and charm once embodied by Beverly Sills, yet she brings her own irresistible sparkle. Her Manon promises to be seductive, tender, capricious, and tragic—all in a single, shimmering arc.

And then—Tosca. Tosca by Giacomo Puccini remains, to me, the most theatrically perfect opera ever written. Passion distilled into three acts. And what a constellation of Toscas this season offers.

Sondra Radvanovsky, with her volcanic intensity and fearless dramatic commitment, channels the spirit of Maria Callas—not by imitation, but through a shared willingness to risk everything emotionally. Her voice can blaze like lightning and then break into the most fragile prayer.

Aleksandra Kurzak brings elegance and emotional immediacy, a silken line that can suddenly ignite into flame.

Saioa Hernández—currently triumphing as Gioconda—arrives with a voice of molten gold, expansive and thrilling, capable of filling the house with sumptuous tone while maintaining dramatic precision.

Each Tosca will be different. That is the miracle of the Met: the same score, yet infinite interpretations. We remember the towering legacies of Renata Tebaldi and Montserrat Caballé—voices that defined eras. And yet, these 21st-century sopranos prove that the lineage is unbroken. The torch passes, the fire remains.

The season’s grandeur extends further: Macbeth, Otello, Parsifal, Der Rosenkavalier, Samson et Dalila, and the magic of The Magic Flute—each title a pillar of the repertoire, each demanding voices of heroic scale and refined artistry.

But what moves me most is this: opera endures because of artists like these. Because new generations rise to meet the impossible standards set by the past—and then surpass them in their own way. Opera is, to me, the supreme art form. Cinema and theater are magnificent, of course. But opera is the ultimate human creation: the total artwork, where orchestra, poetry, stagecraft, light, costume, voice, and soul converge into transcendence.

As a French philosopher once suggested, if one can spend a couple of hours at the opera, life is already justified.

And with a season like this at the Metropolitan Opera—divine in its ambition, incandescent in its casting, resplendent in its repertoire—we are not merely attending performances. We are witnessing the continuation of greatness.

I am counting the days. And my heart is already in the opera house. 

Moscow - Fiamme di Parigi - Bolshoi Ballet

Anastasia Smirnova & Alexei Putintsev

Some ballet performances do more than impress — they awaken something profound in the spectator. They stir memory, emotion, and that rare sense of witnessing greatness in the making. The current run of Flames of Paris at the Bolshoi Theatre is precisely such an experience, and at its luminous core shines the extraordinary partnership of Anastasia Smirnova and Alexei Putintsev — a couple whose artistry is rapidly becoming legendary among ballet lovers worldwide.

From the first notes of Asafyev’s vibrant score to the final triumphant tableau, the atmosphere in the Bolshoi is charged with electricity. This ballet, so rich in revolutionary fervor, heroic virtuosity, and classical brilliance, finds its ideal interpreters in this young pair. Their presence ignites the stage like living fire — bold, radiant, and irresistibly alive.

Each time Anastasia appears, she commands the space with regal authority and lyrical refinement. Her épaulement is exquisitely nuanced, her arabesques float as if suspended in air, and her footwork glitters with diamond-like precision. Alexei matches her with thrilling power and noble elegance — soaring jumps of breathtaking height, impeccably controlled landings, and a heroic ballon that recalls the great Bolshoi tradition of male virtuosity. Yet beyond technique, both dancers possess something far rarer: magnetic charisma.

The solo variations in Flames of Paris are famously unforgiving — a true test of classical strength, stamina, and stylistic purity. Anastasia attacks her variations with fearless brilliance, spinning through razor-sharp fouettés and intricate allegro passages with musical intelligence and radiant confidence. Alexei’s solos blaze with fiery batterie, fearless leaps, and commanding stage presence. Each variation feels like a triumphant declaration of artistry, earning roaring ovations from an audience fully aware of the immense difficulty involved.

But it is in their pas de deux that true magic unfolds.

When they come together, movement becomes conversation, breath becomes rhythm, and technique dissolves into pure poetry. Their adagio phrases flow with trust and tenderness; the lifts appear weightless, sculptural, and endlessly fluid. Their eye contact, their shared smiles, their unspoken understanding draw the audience into an intimate world within the vast grandeur of the Bolshoi stage. It is this rare chemistry — this emotional electricity — that transforms exceptional dancing into unforgettable artistry.

Watching them in Flames of Paris inevitably brought back memories of another legendary partnership — Sylvie Guillem and Nicolas Le Riche at the Palais Garnier. I still recall witnessing Guillem’s final Kitri, ablaze with brilliance, Le Riche beside her with his noble strength and magnetic charm. That fusion of individuality and unity, of fire and elegance, lives again in Smirnova and Putintsev. And like the great mythical couples before them — even echoing the timeless magic of Nureyev and Fonteyn — they possess that ineffable “something” that cannot be taught, only felt.

This sensation first struck me profoundly when I saw them dance Kitri and Basilio in Don Quixote last October. Their interpretation was nothing short of dazzling. Anastasia’s Kitri sparkled with playful bravura, razor-sharp footwork, fearless turns, and radiant theatricality. Alexei’s Basilio was all charm, athletic brilliance, and effortless virtuosity — his jumps slicing through the air with joyous freedom, his tours en l’air soaring with astonishing ease.

Together, their Don Quixote pas de deux exploded with joy, flirtation, and classical fireworks. The famous grand pas became a celebration of pure dance — thunderous pirouettes, electrifying manèges, and lifts that seemed to defy gravity. The audience erupted in cheers, swept up in the sheer exhilaration of witnessing two artists perfectly attuned to one another.

Seeing that same partnership now in the dramatic, heroic world of Flames of Paris reveals the full breadth of their artistry. They are not merely brilliant technicians — they are storytellers, musicians of movement, capable of embodying both sparkling classical virtuosity and revolutionary passion with equal conviction.

Around them, the Bolshoi soloists and corps de ballet rise magnificently to the immense demands of this ballet. The mass scenes pulse with life, the character dances burst with folkloric energy, and the classical passages maintain crystalline discipline. The audience responds instinctively — with standing ovations, rhythmic applause, and that unmistakable roar that only true triumph provokes.

Yet again and again, all eyes return to Anastasia and Alexei — the beating heart of the performance.

There is an aura about them — a glow in their smiles, a natural authority in their presence — that marks true stars. They do not merely perform steps; they command emotion. They draw the audience into their world and refuse to let go.

Leaving the Bolshoi after these performances, one feels certain of having witnessed the emergence of something rare and enduring. These are not fleeting successes or passing sensations — this is the birth of a partnership destined for ballet history.

Flames of Paris has never burned brighter.

With Smirnova and Putintsev at its center, it becomes a blazing celebration of virtuosity, passion, and the pure magic that only great ballet can offer. And just as I once left the Palais Garnier knowing I had seen something mythical, I now leave the Bolshoi with the same profound certainty:

We are watching a legendary couple in the making.

Their journey has only begun — and it promises to illuminate the world’s great stages for years to come.

Algunas representaciones de ballet no solo impresionan: despiertan algo profundo en el espectador. Evocan recuerdos, emociones y esa inusual sensación de presenciar la grandeza en ciernes. La actual temporada de Llamas de París en el Teatro Bolshoi es precisamente una experiencia así, y en su núcleo luminoso brilla la extraordinaria colaboración entre Anastasia Smirnova y Alexei Putintsev, una pareja cuyo arte se está convirtiendo rápidamente en leyenda entre los amantes del ballet de todo el mundo.

Desde las primeras notas de la vibrante partitura de Asafyev hasta el triunfal cuadro final, la atmósfera del Bolshoi rebosa de electricidad. Este ballet, tan rico en fervor revolucionario, virtuosismo heroico y brillantez clásica, encuentra en esta joven pareja a sus intérpretes ideales. Su presencia enciende el escenario como un fuego vivo: audaz, radiante e irresistiblemente viva.

Cada vez que Anastasia aparece, domina el espacio con autoridad majestuosa y refinamiento lírico. Su épaulement es de exquisitos matices, sus arabescos flotan como suspendidos en el aire y su juego de pies brilla con una precisión diamantina. Alexei la iguala con una potencia emocionante y una elegancia noble: saltos imponentes de altura impresionante, aterrizajes impecablemente controlados y un globo heroico que evoca la gran tradición del virtuosismo masculino del Bolshoi. Sin embargo, más allá de la técnica, ambos bailarines poseen algo mucho más excepcional: un carisma magnético.

Las variaciones solistas en Llamas de París son famosamente implacables: una verdadera prueba de fuerza clásica, resistencia y pureza estilística. Anastasia ataca sus variaciones con una brillantez intrépida, girando a través de fouettés de gran precisión y pasajes de allegro intrincados con inteligencia musical y radiante confianza. Los solos de Alexei resplandecen con una batería ardiente, saltos intrépidos y una imponente presencia escénica. Cada variación se siente como una declaración triunfal de arte, recibiendo ovaciones entusiastas de un público plenamente consciente de la inmensa dificultad que implica.

Pero es en su pas de deux donde se despliega la verdadera magia.

Cuando se unen, el movimiento se convierte en conversación, la respiración en ritmo y la técnica se disuelve en pura poesía. Sus frases de adagio fluyen con confianza y ternura; las elevaciones parecen ingrávidas, esculturales e infinitamente fluidas. Su contacto visual, sus sonrisas compartidas, su comprensión tácita transportan al público a un mundo íntimo dentro de la vasta grandeza del escenario del Bolshoi. Es esta química excepcional —esta electricidad emocional— la que transforma una danza excepcional en un arte inolvidable.

Verlos en Llamas de París inevitablemente me trajo recuerdos de otra pareja legendaria: Sylvie Guillem y Nicolas Le Riche en el Palacio Garnier. Todavía recuerdo haber presenciado la última Kitri de Guillem, radiante de brillantez, con Le Riche a su lado con su noble fuerza y ​​su encanto magnético. Esa fusión de individualidad y unidad, de fuego y elegancia, resurge en Smirnova y Putintsev. Y al igual que las grandes parejas míticas que los precedieron —evocando incluso la magia atemporal de Nureyev y Fonteyn— poseen ese "algo" inefable que no se puede enseñar, solo sentir.

Esta sensación me impactó profundamente por primera vez cuando los vi bailar a Kitri y Basilio en Don Quijote el pasado octubre. Su interpretación fue sencillamente deslumbrante. El Kitri de Anastasia brilló con una bravura juguetona, un juego de pies preciso, giros intrépidos y una teatralidad radiante. El Basilio de Alexei era todo encanto, brillantez atlética y virtuosismo natural: sus saltos cortaban el aire con gozosa libertad, sus tours en l'air se elevaban con asombrosa facilidad.

Juntos, su pas de deux de Don Quijote estalló de alegría, coqueteo y fuegos artificiales clásicos. El famoso grand pas se convirtió en una celebración de la danza pura: piruetas atronadoras, manèges electrizantes y elevaciones que parecían desafiar la gravedad. El público estalló en vítores, embargado por la euforia de presenciar a dos artistas en perfecta sintonía.

Ver esa misma colaboración ahora en el mundo dramático y heroico de Llamas de París revela toda la amplitud de su arte. No son simplemente técnicos brillantes: son narradores, músicos de movimiento, capaces de encarnar con la misma convicción tanto el virtuosismo clásico deslumbrante como la pasión revolucionaria.

A su alrededor, los solistas y el cuerpo de baile del Bolshoi se elevan magníficamente a la altura de las inmensas exigencias de este ballet. Las escenas multitudinarias vibran con vida, las danzas de personajes rebosan de energía folclórica y los pasajes clásicos mantienen una disciplina cristalina. El público responde instintivamente: con ovaciones de pie, aplausos rítmicos y ese rugido inconfundible que solo provoca el verdadero triunfo.

Una y otra vez, todas las miradas vuelven a Anastasia y Alexei, el corazón palpitante de la representación.

Hay un aura a su alrededor —un brillo en sus sonrisas, una autoridad natural en su presencia— que distingue a las verdaderas estrellas. No se limitan a ejecutar pasos; imponen emociones. Atraen al público a su mundo y se niegan a soltarlo.

Некоторые балетные представления не просто впечатляют — они пробуждают в зрителе нечто глубокое. Они пробуждают воспоминания, эмоции и то редкое чувство созерцания зарождающегося величия. Нынешний показ «Пламя Парижа» в Большом театре — именно такое событие, и в его сияющей основе блистательно сияет необыкновенное партнерство Анастасии Смирновой и Алексея Путинцева — пары, чье мастерство быстро становится легендарным среди любителей балета во всем мире.

С первых нот яркой музыки Асафьева до финальной триумфальной картины атмосфера в Большом театре наполнена электричеством. Этот балет, столь богатый революционным пылом, героической виртуозностью и классическим блеском, находит своих идеальных исполнителей в этой молодой паре. Их присутствие зажигает сцену, словно живой огонь — смелое, сияющее и неотразимо живое.

Каждый раз, когда появляется Анастасия, она властвует в пространстве с царственной властью и лирической утонченностью. Её эполемент отличается изысканной тонкостью, арабески парят, словно зависнув в воздухе, а работа ног сверкает с алмазной точностью. Алексей не уступает ей в этом, демонстрируя захватывающую мощь и благородную элегантность — головокружительные прыжки на высоту, безупречно контролируемые приземления и героический воздушный шар, напоминающий великую традицию мужского виртуозного исполнения Большого театра. Однако, помимо техники, оба танцора обладают чем-то гораздо более редким: магнетической харизмой.

Соло-вариации в «Пламях Парижа» известны своей беспощадностью — это настоящее испытание классической силы, выносливости и стилистической чистоты. Анастасия исполняет свои вариации с бесстрашным блеском, кружась в отточенных фуэте и замысловатых пассажах аллегро с музыкальной проницательностью и лучезарной уверенностью. Соло Алексея пылают огненной батареей, бесстрашными прыжками и властным сценическим присутствием. Каждая вариация воспринимается как триумфальное заявление о мастерстве, вызывающее бурные овации публики, прекрасно понимающей всю сложность поставленного номера.

Но настоящая магия разворачивается именно в их па-де-де.

Когда они сходятся, движение превращается в диалог, дыхание — в ритм, а техника растворяется в чистой поэзии. Их адажио-фразы льются с доверием и нежностью; поддержки кажутся невесомыми, скульптурными и бесконечно плавными. Их зрительный контакт, их общие улыбки, их невысказанное взаимопонимание погружают публику в интимный мир в величественном великолепии Большой сцены. Именно эта редкая химия — эта эмоциональная энергия — превращает исключительный танец в незабываемое искусство.

Наблюдение за ними в «Пламях Парижа» неизбежно вызвало воспоминания о другом легендарном дуэте — Сильви Гийем и Николя Ле Рише в Пале Гарнье. Я до сих пор помню, как Гийем исполнила финальный «Китри», пылающий блеском, а Ле Рише был рядом с ней, обладая благородной силой и магнетическим обаянием. Это слияние индивидуальности и единства, огня и элегантности вновь живет в Смирновой и Путинцеве. И подобно великим мифическим парам до них — даже вторя вневременной магии Нуреева и Фонтейн — они обладают тем неуловимым «чем-то», чему нельзя научить, можно только почувствовать.

Это ощущение впервые глубоко поразило меня, когда я увидел их танец Китри и Базилио в «Дон Кихоте» в октябре прошлого года. Их интерпретация была просто ослепительной. Китри в исполнении Анастасии сияла игривой бравадой, отточенной работой ног, бесстрашными поворотами и лучезарной театральностью. Базилио в исполнении Алексея был полон обаяния, атлетического блеска и непринужденной виртуозности — его прыжки рассекали воздух с радостной свободой, его «тур» в воздухе парили с поразительной легкостью.

Вместе их па-де-де из «Дон Кихота» взорвалось радостью, флиртом и классическим фейерверком. Знаменитый гранд-па превратился в праздник чистого танца — громогласные пируэты, захватывающие дух манежи и поддержки, которые, казалось, бросали вызов гравитации. Публика разразилась ликованием, захваченная чистым восторгом от того, что стала свидетелем идеального взаимодействия двух артистов.

Увидев это же партнерство в драматическом, героическом мире «Пламя Парижа», можно в полной мере оценить всю широту их мастерства. Они не просто блестящие техники — они рассказчики, музыканты движения, способные с одинаковой убедительностью воплощать как блистательную классическую виртуозность, так и революционную страсть.

Вокруг них солисты и кордебалет Большого театра великолепно справляются с огромными требованиями этого балета. Массовые сцены пульсируют жизнью, характерные танцы взрываются фольклорной энергией, а классические фрагменты сохраняют кристальную дисциплину. Публика реагирует инстинктивно — овациями стоя, ритмичными аплодисментами и тем безошибочным ревом, который вызывает только истинный триумф.

И снова и снова все взгляды возвращаются к Анастасии и Алексею — бьющемуся сердцу спектакля.

В них есть аура — сияние в их улыбках, естественная авторитетность в их присутствии — которая отличает настоящих звезд. Они не просто исполняют движения; они завоевывают эмоции. Они вовлекают зрителей в свой мир и не отпускают его.

Certains ballets ne se contentent pas d'impressionner ; ils éveillent chez le spectateur une émotion profonde. Ils ravivent des souvenirs, des émotions et ce sentiment rare d'assister à la naissance d'une œuvre magistrale. Les représentations actuelles des Flammes de Paris au Théâtre Bolchoï offrent précisément cette expérience, et en son cœur rayonne le duo extraordinaire formé par Anastasia Smirnova et Alexei Putintsev – un couple dont l'art est en passe de devenir légendaire parmi les amateurs de ballet du monde entier.

Des premières notes de la partition vibrante d'Asafyev jusqu'au tableau final triomphant, l'atmosphère du Bolchoï est électrique. Ce ballet, si riche en ferveur révolutionnaire, en virtuosité héroïque et en éclat classique, trouve en ce jeune couple ses interprètes idéaux. Leur présence embrase la scène comme un feu vivant – audacieuse, rayonnante et irrésistiblement vivante.

À chacune de ses apparitions, Anastasia domine l'espace avec une autorité royale et un raffinement lyrique. Son épaulement est d'une subtilité exquise, ses arabesques semblent flotter dans les airs et son jeu de jambes scintille d'une précision diabolique. Alexei rivalise avec elle d'une puissance saisissante et d'une élégance noble : des sauts vertigineux d'une hauteur à couper le souffle, des atterrissages d'une maîtrise impeccable et une grâce héroïque qui rappelle la grande tradition masculine du Bolchoï. Mais au-delà de la technique, les deux danseurs possèdent quelque chose de bien plus rare : un charisme magnétique.

Les variations en solo des Flammes de Paris sont réputées pour leur difficulté impitoyable – une véritable épreuve de force classique, d'endurance et de pureté stylistique. Anastasia aborde ses variations avec une audace brillante, enchaînant fouettés acérés et passages allegro complexes avec une intelligence musicale et une confiance rayonnante. Les solos d'Alexei, quant à eux, flamboient d'une énergie communicative, de sauts intrépides et d'une présence scénique imposante. Chaque variation est une déclaration triomphale de virtuosité, suscitant des ovations tonitruantes d'un public pleinement conscient de l'immense difficulté.

Mais c'est dans leur pas de deux que la véritable magie opère.

Lorsqu'ils s'unissent, le mouvement devient dialogue, le souffle se fait rythme et la technique se fond en pure poésie. Leurs phrases adagio coulent de source de confiance et de tendresse ; les portés semblent aériens, sculpturaux, d'une fluidité infinie. Leurs regards échangés, leurs sourires complices, leur compréhension tacite transportent le public dans un univers intime au sein de la grandeur de la scène du Bolchoï. C'est cette alchimie rare – cette intensité émotionnelle – qui transforme une danse exceptionnelle en un art inoubliable.

Les voir dans Les Flammes de Paris a inévitablement ravivé le souvenir d'un autre duo légendaire : Sylvie Guillem et Nicolas Le Riche au Palais Garnier. Je me souviens encore du Kitri final de Guillem, flamboyant de virtuosité, Le Riche à ses côtés, avec sa force noble et son charme magnétique. Cette fusion d'individualité et d'unité, de fougue et d'élégance, renaît chez Smirnova et Putintsev. Et comme les grands couples mythiques qui les ont précédés – faisant même écho à la magie intemporelle de Noureev et Fonteyn –, ils possèdent ce « quelque chose » d'ineffable qui ne s'apprend pas, qui se ressent.

Cette sensation m'a profondément marquée pour la première fois lorsque je les ai vus danser Kitri et Basilio dans Don Quichotte en octobre dernier. Leur interprétation était tout simplement éblouissante. La Kitri d'Anastasia brillait d'une bravoure espiègle, d'un jeu de jambes d'une précision chirurgicale, de pirouettes audacieuses et d'une théâtralité rayonnante. Le Basilio d'Alexei était un concentré de charme, de brillance athlétique et de virtuosité naturelle : ses sauts fendaient l'air avec une liberté joyeuse, ses tours en l'air s'élevaient avec une aisance stupéfiante.

Ensemble, leur pas de deux de Don Quichotte a explosé de joie, de séduction et d'une virtuosité classique. Le célèbre grand pas est devenu une célébration de la danse pure : des pirouettes tonitruantes, des manèges électrisants et des portés qui semblaient défier la gravité. Le public a explosé de joie, emporté par l'exaltation de voir deux artistes en parfaite harmonie.

Voir ce même duo à l'œuvre dans l'univers dramatique et héroïque des Flammes de Paris révèle toute l'étendue de leur art. Ils ne sont pas de simples techniciens brillants ; ce sont des conteurs, des musiciens du mouvement, capables d'incarner avec une égale conviction une virtuosité classique étincelante et une passion révolutionnaire.

Autour d'eux, les solistes et le corps de ballet du Bolchoï se hissent avec magnificence à la hauteur des exigences immenses de ce ballet. Les scènes de masse vibrent de vie, les danses de caractère débordent d'énergie folklorique et les passages classiques conservent une discipline cristalline. Le public réagit instinctivement : ovations debout, applaudissements rythmés et ce rugissement incomparable que seul le véritable triomphe provoque.

Pourtant, tous les regards se tournent inlassablement vers Anastasia et Alexei, le cœur battant du spectacle.

Il y a en eux une aura particulière – un éclat dans leurs sourires, une autorité naturelle dans leur présence – qui caractérise les véritables étoiles. Ils ne se contentent pas d'exécuter des pas ; ils captivent l'émotion. Ils entraînent le public dans leur univers et refusent de le lâcher.